Выбиралась из оврага уже в полной темноте, дрожа от холода. Зубы выбивали чечётку. И тут, среди чёрных стволов, я увидела смутные очертания.

Дом.

Не наш гламурный куб с панорамными окнами, а настоящий, добротный сруб. Тёмный, массивный, похожий на берлогу. Но выбирать не приходилось.

Начался дождь, и где я нахожусь, было абсолютно неизвестно. А тут — крыша.

Я, прихрамывая, побрела к крыльцу, на ходу уминая своего протеинового единорога, который нисколько не успокоил и не насытил.

- Эй? — голос дрогнул и сорвался, пришлось прокашляться. - Есть кто?

Тишина.

И темнота, только шелест капель и пляшущие тени.

«Была — не была», — подумала я.

Забудем все голливудские ужастики с поворотами не туда. Сосредоточимся на нашем, родном фольклоре. Я — Маша, и передо мной избушка в лесу. По канону здесь должны жить медведи, поэтому это сразу отметём. И раз я Маша, то имею полное право зайти и перевести дух.

Я толкнула массивную дверь. Она зловеще скрипнула, но поддалась.

В нос ударил густой запах чабреца, смолы и дыма.

Я оказалась в просторных сенях. Здесь было сухо и темно, лишь слабый свет пробивался через крохотное оконце под потолком.

Вспыхнул экран телефона — последние 5% зарядки. Я осветила пространство.

Вдоль стены стояли грубые лавки, на крючках висели, кажется, брезентовые плащи, похожие на шкуры убитых зверей. А у входной двери, словно стражи, замерла пара резиновых сапог. Не просто сапог, а настоящих вездеходов пугающе огромного размера. Сорок шестой, не меньше.

Ещё одна дверь, и снова темнота.

Но здесь очень вкусно пахло едой.

Луч моего умирающего телефона высветил грубую мебель, шкуры на полу. И судя по тому, что было тихо и темно никого не было.

Запах жареного и запретного манил куда-то в угол.

На широком столе стояла огромная чугунная сковорода.

Я подошла, подняла крышку и сглотнула слюну. Явно остатки ужина, чуть меньше половины, но как это божественно пахло.

Жареная картошка с мясом. Много масла. Смерть печени. Углеводная бомба.

То, что надо, чтобы сдохнуть от обжорства.

Я схватила вилку, лежащую рядом, обтёрла об ветровку и начала есть прямо со сковороды.

Жир тёк по подбородку.

Это было божественно.

Когда сковорода опустела, взгляд упал на банку с мёдом.

«Гликемический индекс — космос», — пискнул мозг.

«Заткнись», — ответил желудок.

Я открыла банку и, не найдя чистой ложки, зачерпнула густую янтарную массу пальцем. Сладко до головокружения. Первый срыв за столько лет. Как же хорошо.

После еды меня начало колотить от холода ещё сильнее.

Я огляделась в поисках хоть какого-то тепла.

Камин!

Он был огромный, сложенный из камня, но, увы, погасший. Зато рядом с ним стояло старенькое, уютное на вид глубокое кресло.

Решение пришло мгновенно. Раздеваться. Прямо здесь и сейчас.

Ветровка полетела в сторону, шлёпнувшись мокрой тряпкой на доски пола. Следом отправился спортивный топ.

Я плюхнулась в кресло — то жалобно скрипнуло подо мной — и вцепилась в пятку правого кроссовка. Он не поддавался. Грязь сработала как клей.

- Да слезай ты! — прошипела я.

Ухватившись левой рукой за деревянный полированный подлокотник, я упёрлась ногой и дёрнула со всей дури.

Раздался сухой, громкий треск.

- Ой...

Я замерла.

В одной руке у меня был грязный кроссовок, а в другой — оторванный с мясом массивный подлокотник.

- Надеюсь, это не антиквариат, — прошептала я в темноту и попыталась осторожно пристроить обломок обратно, будто пазл, но он грустно свалился на пол, прямо к моим грязным носкам и кроссовками.

- Ладно, разберёмся с мебелью потом, — пробормотала я, чувствуя, как зубы снова начинают стучать.

Тело нестерпимо зудело от грязи. В процессе яростного стягивания второй кроссовки и легинсов, я заметила неприметную дверь в стене.

Посветила туда телефоном, который уже мигал красным. Потом прокралась, будто кто-то меня может заметить, заглянула за дверь.

Ванная! Или душевая!

И, о чудо — бойлер на стене гудел, показывая признаки цивилизации.

Я скинула с себя остатки грязной одежды в раковину и встала под кипяток. Это было блаженство, сродни тому, когда я ела картошку и мёд.

Выйдя из душа, я поняла, что совершила тактическую ошибку.

Полотенца не было. Мои вещи представляли собой мокрый ком грязи в раковине. Я пошарила руками в темноте — ни халата, ни чистого полотенца. Только какие-то огромные фланелевые рубашки на вешалке, но до них идти через холодный коридор, а я снова начала стучать зубами.

Сил не было. Инсулиновый скачок после ужина валил с ног.

В тёмном углу спальни виднелась кровать. Огромная, неряшливо застеленная мохнатым покрывалом. Она просто манила своей божественной горизонтальностью.

Вариантов не осталось.

Я, как была — мокрая и голая — с разбегу нырнула под тяжёлое пуховое одеяло. Оно пахло лесом, хвоей и совсем чуть-чуть табаком. Совсем не противно, а даже приятно.

«Я только согреюсь, — подумала я, сворачиваясь калачиком. — Пять минут… А то ещё медведи… тьфу ты, хозяева нагрянут… А я… здесь… в их постели…»

- Мадам, вы, часом, не охренели?

Это первое, что вырвалось из меня, когда белянка на моей кровати перестала визжать ультразвуком, осознала свою наготу и, схватив подушку, прикрылась ей, прижалась к спинке кровати, с ужасом пялясь на меня.

Ну да я с пяти утра в лесу, гнал подранка. Рожа заросла щетиной, камуфляж в грязи и тине, от куртки парит сыростью и потом. В доме темень, а я с ружьём.

Но так-то и я не ожидал, что в моей берлоге меня встретит «сюрприз» с голым задом.

- Вы кто? – выдавила белянка.

- Я-то хозяин. А ты кто? Машенька? – хмыкнул я, намекая на сказочку, в которой девчонка к медведям зашла и без зазрения совести похерила всё имущество.

- А откуда вы знаете?

- Что ты, Машенька? — усмехнулся я.

Надо же, пальцем в небо, а попал.

Опустил карабин и включил верхний свет. Белянка зажмурилась.

- Так, ориентировка с утра прошла. Лазит, говорят, по району дамочка. Взламывает дома, выедает запасы и исчезает. Особо опасна.

- Что? – у белянки, снова глаза на лоб полезли, она даже подушку выронила, явив опять свои аппетитные формы. Ещё более эффектные в свете лампы.

Я сглотнул, чувствуя, как предательски дёрнулся кадык.

Ну нельзя так проверять выдержку старого опера. Она же не железная, и, судя по последней диспансеризации, держится исключительно на никотине, честном слове и таблетках от давления. Хотя моя бывшая, когда в припадке ярости разносила хату, орала, что у меня вместо сердца — булыжник.

Но вот Машеньке удалось в короткий срок пробить эту каменную кладку.

Даже, несмотря на то, что она совсем не в моём вкусе. Я больше баб в теле люблю, «боевых подруг», чтобы выдержать могли всё, что я могу им предложить, и не рассыпались. Таких вот тростинок я обычно на обед ем и косточки выплёвываю. Но, чёрт возьми, не смотреть на неё я тоже не мог. Инстинкт — сволочь такая, рапорт на стол не положит и в отставку не уйдёт.

Кожа у неё была белая, светилась, как тот самый чёртов фантик от батончика.

Волосы взъерошенные, личико озадаченное. Подтянутая, рельефная фигурка, ни грамма лишнего, но при этом мягкая там, где надо.

Выглядит как ангел, а на деле — особо опасный элемент. Вломилась, ужин умяла, кресло поломала, одежду свою грязную раскидала, а сейчас наверняка своей обнажённой стремиться заслужить прощение.

- Чёрт, — выругался я, заставляя себя поднять взгляд выше её ключиц.- Ты бы прикрылась, Машенька, — прорычал я, чувствуя, незваный привет снизу. - Ты сказку плохо помнишь? Медведи добрые только на картинках. А в жизни они голодные и злые. Не буди лихо, пока оно тихо.