Набираю Машеньку.

Гудки.

Не берёт — кочевряжится.

Звоню снова. Сбрасывает. Повторяю набор.

На пятый раз, когда я уже лечу по проспекту, в трубке, наконец, щёлкает — она принимает вызов.

-Что тебе надо? – настороженно.

- Адрес.

- Какой адрес?

- Где ты, Маш? Улицу и подъезд я знаю. Квартира твоего Андрея? Или ты уже сменила «место дислокации»?

- Ничего я не сменила… — она замолкает, и в трубке слышно только её сбивчивое, тяжёлое дыхание. - А тебе зачем?

- Затем, — рычу я, пролетая перекрёсток на жёлтый. - И учти, не скажешь — всё равно найду.

Машенька замолкает, явно раздумывая.

- Двести пятнадцатая. Но дверь я тебе не открою. Ты обидел меня.

Бросает трубку.

Ну ладно, посмотрим.

Доезжаю, паркую тачку неудобно, прямо у самого подъезда, и, прикинув, что двести пятнадцатая на седьмом этаже, взлетаю по лестнице.

Да хрен со всеми этими подозрениями.

Что ж я старый опер, и не доверяю своим инстинктам. А они вопят целый вечер, что если я сейчас отступлюсь — упущу лучшее, что вообще могло со мной случиться.

Торможу у нужной двери, на секунду замираю, чтобы выровнять дыхание, и давлю на звонок.

Дверь открывается тут же.

На пороге Машенька. Такая же, как час назад, и в то же время — совсем другая. Взъерошенная, красивая, она смотрит на меня с вызовом и ожиданием — и после недавнего озарения, кажется, мне в сто раз ценнее.

Больше не раздумывая, подхватываю её на руки и тащу к выходу.

Всё. Моя.

- Кирилл, а есть что-нибудь типа творога, кефира? – спросила я, критически изучая «внутренности» холодильника Медведева.

Нет, я не в первый раз у него, я впервые заглянула в его холодильник, — раньше как-то ресторанами обходились, доставкой.

И ситуация оказалась хуже, чем у Кольцова.

У того в холодильнике вообще было пусто, а у Кирилла обнаружился типично мужской набор: полпачки сосисок, заветренный кусок сыра, банка с рассолом, в которой сиротливо плавали два последних корнишона, и распиханные в двери цветастые упаковки майонеза, кетчупа, горчицы. Зато в морозилке нашлись неизменный горошек и пачка пельменей.

Если у Андрея я была готова потерпеть и остаться без ужина (до которого мне, признаться, не было ровным счётом никакого дела), то теперь, после того как Кирилл бесцеремонно притащил меня в свою «берлогу» и, не давая лишних объяснений, долго и со знанием дела любил, я почувствовала зверский аппетит. Но ни сосиски, ни заветренный сыр доверия не внушали. Разве что горошек...

Кирилл подошёл сзади, обнял, вжимая меня в своё горячее полуголое тело и зарываясь носом в волосы.

- Проголодалась, Машенька? — пророкотал он, шаря ручищами везде, куда только мог дотянуться.

Особой преграды ему не было: на мне красовалась лишь его футболка — длинная, как платье, из широкой горловины которого я вот-вот могла выпасть. Вся моя одежда осталась у Кольцова, так что приходилось довольствоваться тем, что есть, хотя Медведев настаивал на варианте «вообще без ничего».

Он быстро определился с любимыми местами на моём теле: одной лапищей он сжал мою грудь, а второй заскользил по животу, неумолимо метя в самое пекло.

Мой голод, кажется, его интересовал в последнюю очередь — разве что в качестве «закуски» до основного блюда.

- Кирилл, ну я серьёзно, — я попыталась мягко вывернуться.

Вроде бы и выбираться из его объятий не хотелось, но в то же время позицию свою отстоять было нужно.

- Я тоже такой голодный, — горестно проговорил он, впиваясь губами в изгиб моей шеи, заставляя меня вздрогнуть и забыть о любых аргументах. Его рука достигла своей цели. Уверенное, медленное нажатие на саму середину отозвалось по телу жаркой волной, заставляя меня расставить ноги и впустить его ближе. - Такой голодный…

- Да с вашими аппетитами… медвежьими… — заворчала я, пытаясь придержать его руку и вывернуться.

- Я жрать хочу, — он вильнул бёдрами, красноречиво обозначив наличие вполне понятного голода. - Сожру тебя целиком.

- И не стыдно тебе голодную девушку истязать? Я сегодня толком и не обедала.

- Ой, не дави на жалость, — усмехнулся Медведев, прижимаясь плотнее. - Ты и сама кого хочешь…

- Кирилл…

- Ладно-ладно, — он разжал свои «лапы».

И вроде жалко, что так быстро сдался, но лицо надо держать.

Я развернулась к нему. Он стоял, едва удерживая равновесие в попытке сделать серьёзное лицо, но в глазах всё ещё плясали черти.

На нём, кроме низко сидящих спортивных трико, ничего не было.

Я невольно залюбовалась тем, как напрягаются мышцы на его широкой груди и как рельефно ложится тень на пресс при каждом его движении.

Господи, какой же он… взъерошенный, огромный, словно скала, и красивый до одури.

Мой полковник.

Прямо таю, глядя на него.

- Чего желает моя Машенька? — он картинно задирает бровь, лукаво поглядывая, как я безуспешно пытаюсь справиться с его безразмерной футболкой, чтобы не выпасть из неё окончательно.

- Хочешь шаверму? Как человек, который ею питается, я знаю лучший ресторан: там готовят божественно, а заказы доставляют в любую точку города в любое время.

- Чёрт! Я с тобой весь дефицит загублю и растолстею, — досадливо морщусь, тут же понимая, что внутри скребёт от голода, и именно шаверму я сейчас хочу больше всего на свете.

На дворе глубокая ночь, а я собралась «закинуть» в себя добрых пятьсот калорий. Ох, бегать мне потом не один километр.

- Не говори глупостей. Если хочешь, есть — надо есть, — отрезает Медведев, уже что-то, быстро набирая в телефоне.

Ему-то что, ему легко: вон какая махина, сплошные мышцы, хоть бетон жуй — всё уйдёт в энергию. А мне только дай волю — сразу на боках отложится.

- Кирилл, — тихо зову я, пытаясь заглянуть ему в глаза. - А я буду тебе нравиться, если поправлюсь?

Кирилл замирает, отрывает взгляд от экрана и смотрит на меня непривычно серьёзно. Потом делает резкий выпад, притягивая меня к себе и вжимая в своё горячее тело.

- Глупая, — тихо выдохнул он, и в этом слове не было издёвки — только бесконечная нежность, от которой внутри всё сжалось. - Ты хоть представляешь, что ты для меня значишь?

Я как зачарованная смотрю в его глаза, пытаясь уловить привычную насмешку, но там светится лишь эта до боли искренняя нежность.

- Нет, не представляю, — шепчу я, проводя ладонями по его широким, твёрдым плечам, словно проверяя, не сон ли это.

- Ну, так знай, — он наклоняется, и его тёплое дыхание касается моего лица. Он трётся носом об мой нос — щекотно, до мурашек и до боли приятно. – Я люблю тебя. Всю. Любую. Разную. Даже когда ты бесишь меня своей упёртостью, даже когда сама себя накручиваешь — всё равно люблю. Ты самая красивая, Маш. И не дам тебе ни единого шанса сбежать. Я тебя никогда не отпущу, поняла?

Я готова плакать и смеяться одновременно. Ещё пару часов назад я была уверена, что всё кончено, что между нами — непреодолимая пропасть, а я — лишь глупая влюблённая девчонка, а сейчас он признаётся мне в любви и держит меня так крепко, что у меня нет ни единого шанса усомниться в его словах, но я попытаюсь.

- Семьдесят кило? — шучу я, задирая бровь.

Он лишь хмыкает, даже не пытаясь поддержать игру в «страшные цифры».

- Восемьдесят? — я не унимаюсь.

Ноль реакции.

- Девяносто, — шепчу я самым страшным тоном, на который способна.

- Вся моя, — наконец произносит он, и тут же норовит в губы впиться, но я отстраняюсь, прижимаю палец к его губам.

- Я люблю тебя, — шепчу и сама целую.

Утро в управлении началось не с пиздюлей, и это уже было добрым знаком. Хотя, когда меня вызвали к Шелестову, подозрения были самые нехорошие.

Шёл по коридору, прикидывал, где мог накосячить и как буду оправдываться. Но меня ждал сюрприз.

Шелестов встретил меня подозрительно довольным и бодрым: с порога предложил дерябнуть по маленькой его наградного коньяка и признался, что всегда в меня верил.