— Вы привезли что-то важное? — спросила Элеонора.
— Да.
— Бумаги?
— Их тоже.
Он протянул ей небольшой конверт и связку книг.
— Это счета по материалам, подтверждение по приюту и… — Он сделал едва заметную паузу. — Окончательное подтверждение развода.
Она взяла бумаги.
На секунду мир стал очень тихим.
Не потому, что вокруг перестали стучать и говорить. Просто эти звуки ушли куда-то вдаль. Осталась только бумага у неё в руках. Чёткие строки. Подписи. Печати.
Свободна.
Окончательно.
Не в мыслях.
Не в словах.
На бумаге.
На самом ненадёжном и самом нужном языке мира — юридическом.
Она опустила глаза.
Потом подняла их на него.
— Всё?
— Всё, — сказал он тихо.
Она стояла неподвижно ещё секунду, другую, потом вдруг выдохнула и рассмеялась. Коротко. Почти удивлённо.
— Что? — спросил он.
— Ничего. Просто… я всё ждала, что где-то вылезет ещё одна подпись, ещё один запрет, ещё один крючок, на котором меня попытаются повесить обратно.
— Не вылезет.
— Откуда вы знаете?
Он посмотрел на неё так, будто даже этот вопрос был лишним.
— Потому что я всё проверил.
И вот это, сказанное без позы, без драматизма, без «я ради вас» — просто как факт, — ударило куда сильнее любых красивых слов.
Элеонора отвела взгляд первой.
— Спасибо, — сказала она тихо.
— Пожалуйста.
Пауза.
Ветер прошёл по двору, тронул её волосы, тронул край его рукава.
— Что ещё? — спросила она, уже справившись с голосом.
— Августа уехала к сестре в Бат. Генри остался в городе. Пьёт и, судя по рассказам, пытается делать вид, что это он всех оставил, а не его.
Элеонора усмехнулась.
— Бедный мальчик.
— Вы не жалеете его?
— Нет.
— Совсем?
Она подумала.
Честно.
И покачала головой.
— Нет. Я слишком хорошо помню, каково быть рядом с мужчиной, который любит только собственное отражение и мнение матери. Это не тот тип людей, по которым потом вздыхают. Это тот тип, после которого проветривают комнаты.
Натаниэль засмеялся.
И этот смех, тихий, настоящий, ей нравился всё больше.
— Что? — спросила она.
— Вы удивительно беспощадны.
— Зато честна.
— Да.
Пауза.
— А что с настоятельницей? — спросила она.
— Уехала. Не в монастырь, если вас это тревожит. В маленький дом под надзором епархии. Шансов вернуться к руководству у неё нет.
Элеонора кивнула.
Хорошо.
Вот и всё.
Это слово снова прозвучало внутри. Не как точка. Как выдох.
Хорошо.
Он смотрел на неё. Так внимательно, что у неё снова возникло то самое чувство — когда хочется одновременно и остаться в этом взгляде подольше, и немедленно бросить в человека чем-нибудь острым для самообороны.
— Перестаньте, — сказала она.
— Что?
— Смотреть так, будто собираетесь решить за меня, что я чувствую.
Он не отвёл глаз.
— А вы не чувствуете?
Она очень медленно улыбнулась.
— Вот за это вас и хочется временами отправить чинить крышу молча.
— Я бы пошёл. Но вы всё равно пришли бы проверить.
— Потому что я не доверяю хорошо одетым мужчинам с инициативой.
— А плохо одетым?
— Плохо одетые мужчины обычно доверия заслуживают ещё меньше.
Он склонил голову.
— Значит, у меня мало шансов.
— Напротив. У вас была возможность показать себя в работе. Это почти чудо.
Клара появилась именно в этот момент, как будто в этом доме у неё был особый нюх на всё интересное.
— Я очень надеюсь, что вы оба тут обсуждали не только балки и счета, — сказала она, подходя ближе.
Элеонора даже не вздрогнула.
— Мы обсуждали свободу.
Клара замерла.
Посмотрела на бумаги в её руках.
Потом на лицо подруги.
И вдруг просияла так, что её можно было использовать вместо дополнительной лампы.
— Всё?
Элеонора кивнула.
Клара взвизгнула.
Не изящно.
Не благородно.
Совершенно по-живому.
И тут же обняла её так резко, что Элеонора чуть не уронила бумаги.
— Осторожнее! — возмутилась она. — Это, между прочим, мои юридические победы, а не поднос с пирогами!
— Я так счастлива, что готова целовать даже печати!
— Это уже лишнее.
Клара отступила, схватила её за руки и вдруг стала совершенно серьёзной.
— Всё, Элеонора. Всё. Теперь ты правда свободна.
И в её голосе не было ни шутки, ни театра, ни журналистского азарта.
Только правда.
Элеонора посмотрела на неё.
Потом на бумаги.
