— А я думала, за ум.

— Нет. Ума среди них пока замечено меньше.

Они смеялись тихо, почти шёпотом, как смеются люди, которые за день слишком устали, слишком много увидели и потому внезапно особенно ценят возможность просто сидеть в комнате и не бояться каждого скрипа двери.

Потом Клара помогла ей перевязать ногу, и Элеонора впервые за день позволила себе лечь, не готовая в любой момент бежать.

Перед тем как погасить свечу, она ещё раз проверила бумаги под подушкой.

Завещание.

Письмо Белла.

Дневник Беатрис.

Имя.

Элеонора.

Да.

Теперь уже без сомнений.

Снаружи дождь всё ещё шёл. Внизу кто-то запел пьяным голосом. Клара на соседней кровати тихо шуршала платьем, устраиваясь поудобнее.

— Элеонора? — шёпотом позвала она в темноте.

— Что?

— Если завтра в дилижансе к нам опять пристанет какой-нибудь болван, можно я сама скажу, что вы мой жених?

Элеонора улыбнулась в подушку.

— Можно. Но только если пообещаете выбрать мне лицо получше.

— Это уже будет не историческая проза, а чистая фантастика.

И в темноте, под дождём, в чужом веке, на постоялом дворе, где пахло сыростью и пивом, Элеонора впервые за всё это безумное время уснула не как жертва, а как женщина, у которой впереди ещё будет что отвоёвывать.

Глава 5

К утру шестого дня дорога перестала быть испытанием.

Она стала фоном.

Скрип колёс больше не раздражал — он растворился в общем ритме движения. Качка перестала выбивать дыхание — тело к ней привыкло, подстраивалось, словно само стало частью этого дилижанса. Даже запах… этот проклятый букет из табака, мокрой шерсти, старой кожи и чужого дыхания — уже не вызывал острого отвращения.

И это пугало.

Элеонора открыла глаза и несколько секунд лежала неподвижно, прислушиваясь к себе.

«Я привыкла».

Мысль была холодной.

«Я привыкла к этому».

Она медленно села.

Нога отозвалась болью, но уже не острой — тупой, глухой, терпимой. Как напоминание, а не как наказание.

Клара спала напротив, поджав ноги, укрывшись плащом. Во сне её лицо казалось моложе, мягче. Исчезала эта насмешливая складка у губ, исчезал прищур внимательных глаз.

Томас тоже дремал, уронив голову на грудь. Газета лежала у него на коленях, скомканная, как будто он уснул посреди мысли.

Старик рядом тихо сопел.

Дилижанс ехал.

Но… иначе.

Элеонора это почувствовала сразу.

Качка стала мягче.

Ровнее.

Колёса больше не проваливались.

Она наклонилась к окну, осторожно отодвинула край занавеси.

И замерла.

Дорога изменилась.

Она стала плотной, утрамбованной, местами даже с каменной крошкой. По бокам тянулись изгороди, аккуратные, ровные. За ними — поля.

Живые.

Обработанные.

Зелёные.

Не те, через которые они ехали в первые дни — запущенные, мокрые, бесконечные. Здесь работали.

Она видела людей.

Мужчина с плугом.

Женщина с корзиной.

Дети, которые бежали вдоль дороги и кричали что-то, махая руками.

И дома.

Уже не одиночные, не заброшенные.

Цепочкой.

С дымом из труб.

С бельём на верёвках.

С открытыми дверями.

— Мы близко, — тихо сказала Клара.

Элеонора даже не заметила, когда она проснулась.

— Да, — ответила она, не отрывая взгляда. — Это уже не дорога. Это жизнь.

Клара потянулась, поморщилась, поправила платок.

— И тебе нравится?

— Мне… интересно.

Она не соврала.

В груди не было восторга.

Но было чувство, которое она знала очень хорошо.

Оценка.

Она уже прикидывала.

Как здесь живут.

Что продают.

Как строят.

Что можно изменить.

И сколько это будет стоить.

— Ты сейчас считаешь, — сказала Клара, глядя на неё.

— Конечно.

— Что?

— Всё.

Клара усмехнулась.

— Ты точно не из нашего мира.

Элеонора повернулась к ней.

— А ты думаешь, в твоём мире никто не считает?

— Считают. Но не так… хищно.

— Это не хищность. Это выживание.

Пауза.

Клара посмотрела на неё чуть внимательнее.

— Ты не боишься?

Элеонора на секунду задумалась.

— Боюсь, — честно сказала она. — Но я больше боюсь остаться там, откуда уехала.

Клара кивнула.

И этого оказалось достаточно.

Дилижанс качнулся.

Старик проснулся, закашлялся.

Томас поднял голову, моргнул.

— Мы приехали? — спросил он.