— Ну… если в темноте, после двух рюмок и с жалостью к человечеству, за мальчишку я, пожалуй, сойду.

— Госпожа…

— Не госпожа. Если нас кто-то увидит — я твой двоюродный брат с очень неудачной жизнью.

Марта нервно закивала.

Бумаги Элеонора завернула в ткань и пристегнула к поясу под рубахой. Дневник сунула за пазуху. Еду разложила по карманам и маленькому узлу. Башмаки и правда были велики, пришлось набить носы тряпками.

— Ключ, — сказала она.

Марта вынула из кармана связку.

— Украла?

— Взяла… — прошептала девушка, и на лице у неё было такое выражение, будто она только что продала душу дьяволу.

— Горжусь тобой.

Они выждали ещё с полчаса. Самые длинные полчаса вечера.

Где-то внизу хлопали двери. Раздавались шаги. Потом голоса стихли. Дом медленно погружался в ту особую ночную жизнь, когда дневная власть кажется ещё страшнее оттого, что скрип половиц слышен на весь коридор.

Наконец Марта выглянула за дверь, прислушалась и кивнула.

— Сейчас.

Элеонора взяла палку. Потом подумала и отставила.

Нет. С ней она будет слишком заметна. Придётся терпеть.

Первые шаги дались с трудом. Нога горела. Зато адреналин делал своё дело — тело двигалось.

Они шли по заднему коридору, мимо буфетной, мимо лестницы для слуг, вниз, к кухне. Здесь пахло иначе: дрожжевым хлебом, остывшим супом, луком, золой, мокрым деревом, кислым молоком. Живой запах дома, не парадный. В кухне никого не было — только на длинном столе остывали миски, и где-то в углу тихо посапывал кот.

— Он-то хоть умный, — шёпотом сказала Элеонора. — Прячется молча.

Марта чуть не хихикнула, но зажала рот.

Кладовая была за кухней. Жестяная коробка стояла на полке между банками с мукой и мешочками крупы. Марта дрожащими пальцами открыла крышку.

Ключ от задней двери оказался длинным, чёрным, чуть ржавым.

— Идеально, — прошептала Элеонора.

Они уже почти добрались до выхода, когда сверху раздался голос.

Женский.

Августа.

— Марта!

Обе замерли.

— Марта, где ты?

У Марты лицо стало белым.

Элеонора посмотрела на неё быстро и жёстко.

— Иди, — одними губами сказала она. — Сейчас же.

— Но…

— Иди. Скажешь, что искала тёплую воду. Что угодно. Если будешь рядом со мной — нас поймают обеих.

Марта сглотнула, слёзы уже стояли в глазах.

— А вы?..

— А я, — тихо сказала Элеонора, — наконец займусь собой.

Она толкнула девушку к лестнице для слуг, а сама прижалась к стене в тени, у самой двери.

Шаги сверху стали ближе.

— Марта!

— Я здесь, госпожа! — дрогнувшим голосом отозвалась девушка.

— Где тебя носит?

Голос Августы становился всё отчётливее.

Элеонора сунула ключ в замок. Металл скрипнул так громко, что у неё сердце на секунду подпрыгнуло к горлу.

Повернулся.

Щёлкнул.

Она медленно приоткрыла дверь.

В лицо пахнуло ночью. Сырой, холодной, настоящей.

Где-то в доме Августа уже спускалась вниз. Марта бормотала что-то про воду и простыни. Ещё секунда — и всё.

Элеонора выскользнула наружу, закрыла дверь без звука, прижалась спиной к холодному камню стены и впервые за весь день вдохнула по-настоящему свободно.

Воздух пах мокрой землёй, дымом из трубы, навозом, прошлогодней листвой и далёкой водой.

Ника… нет. Элеонора.

Элеонора стояла под чёрным небом в чужих башмаках, в слишком большой куртке, с больной ногой, с чужим дневником за пазухой и украденным у собственной кухни куском сыра в кармане.

И была свободна.

Пока ещё ненадолго. Пока ещё страшно. Пока ещё не до конца. Но всё же.

За домом скрипнула ставня. Где-то залаяла собака. В окне наверху мелькнул свет.

Она пригнулась и, стиснув зубы, двинулась вдоль стены к сараям, туда, где темнота была гуще.

Сзади остался дом.

С его потёртыми коврами, позолотой, облезшей до дерева, с холодным взглядом Августы, с красивым лицом Генри и пустотой за этим лицом.

Элеонора не обернулась.

Ни разу.

Потому что если женщина однажды уходит из такого дома — ей не надо смотреть назад. Там не любовь. Там привычка жрать её жизнь с серебряной ложки.

Она шла медленно, почти ковыляя, чувствуя, как каждый шаг отдаётся в бедро и ребра, как башмаки цепляют сырую землю, как ветер лезет под кепку, принося запах дыма и весенней ночи.

У калитки сада она остановилась на секунду, чтобы перевести дыхание.

И тихо, почти с нежностью, сказала в темноту:

— Ну что, Элеонора. Не на ту напали.

Глава 4

Утро оказалось серым.

Не просто пасмурным — вязким, как холодная каша, в которую ты по неосторожности сунула руку. Небо затянуло низко, тяжело, и казалось, что если протянуть руку, можно коснуться этой серой пелены.

Элеонора стояла под навесом постоялого двора и смотрела, как на утоптанной земле собираются тёмные лужи.

Капли падали ровно, лениво.

Пахло мокрой соломой, навозом и чем-то кислым — то ли испорченным молоком, то ли вчерашним пивом, пролитым на доски.

Она глубоко вдохнула — и тут же поморщилась.

— Господи… ну и букет.

И сама же тихо фыркнула.