Он обернулся.
— Какие договоры?
Элеонора молчала.
Пауза была короткой, но плотной. И этого хватило.
Генри резко шагнул к саквояжу.
Марта пискнула.
Элеонора, сама не ожидая от себя такой злости, ударила палкой по крышке раньше, чем он успел коснуться ручки.
Звук вышел звонкий.
Он остановился.
— Не смей, — сказала она.
Очень тихо.
И, наверное, впервые по-настоящему серьёзно.
Лицо Генри изменилось. Он уже не выглядел ни красавчиком, ни хозяином, ни грозным мужем. Только человеком, который внезапно понял, что добыча вооружилась.
— Ты рылась в вещах, — процедил он.
— В своих вещах, — уточнила Элеонора. — Трудно поверить, знаю.
— Ты нашла что-то?
— Нашла здравый смысл. Теперь учусь с ним жить.
Он смотрел на неё долго. Потом вдруг улыбнулся.
Плохо. Нехорошо.
— Осторожнее, Элеонора. Ты думаешь, раз очнулась и начала бросаться словами, всё переменилось? Нет. Ты всё ещё в этом доме. Всё ещё моя жена. Всё ещё зависишь от нас.
Вот. Суть.
Ей даже легче стало.
— А теперь, — сказала она спокойно, — послушай меня ты. Я вижу тебя насквозь. Ты не хозяин. Ты мальчик при своей матери, которому дали красивый подбородок и разрешили играть в мужскую власть. И если думаешь, что этого достаточно, чтобы я снова тебя испугалась — плохие новости. Мне уже попадался такой типаж. Он тоже был уверен, что женщина останется рядом, если у него хорошее лицо и дрянной характер.
Он побледнел. Потом покраснел.
— Ты забываешь, с кем говоришь.
— Нет. Это ты всё время забываешь, с кем.
Элеонора кивнула на дверь.
— А теперь уходи. Или позови мать. Мне уже даже интересно, кого из вас двоих я презираю больше.
Он стоял ещё секунду, будто сам не верил, что его выставляют из комнаты.
Потом развернулся и вышел.
Дверь захлопнулась так, что задрожал крючок на стене.
Марта обмякла прямо на месте.
— Господи… господи… господи…
— Не надо так часто, — сказала Элеонора, медленно опускаясь обратно на кушетку. — А то он подумает, что ты молишься за него. Не стоит. Это неблагодарная инвестиция.
Марта уставилась на неё круглыми глазами, а потом вдруг прыснула. Сразу испугалась собственного смеха и закрыла рот обеими ладонями.
Элеонора посмотрела на неё и почувствовала почти тёплое удовлетворение.
Страх можно не только ломать. Иногда его достаточно чуть-чуть высмеять.
— Так, — сказала она, переводя дыхание. — У нас мало времени. После такого разговора либо придёт Августа, либо они решат подождать до ночи и сделать что-нибудь особенно умное. Что, кстати, вряд ли у них получится. Поэтому — работа.
Она отдала Марте список.
Хлеб. Сыр. Яблоки. Холодное мясо. Маленький нож, если найдётся. Бутылку воды. Платок. И — если можно — старые брюки и куртку кого-нибудь из работников, не слишком вонючие и не слишком великие.
Марта кивала так быстро, будто от этого зависела не только её судьба, но и спасение империи.
— А обувь? — спросила она.
Элеонора посмотрела на свои ботинки и поморщилась.
— Да. Мужские сапоги, если есть. Или крепкие башмаки. Только не новые. Новые трут.
Марта почти выбежала.
Элеонора осталась одна.
Теперь, когда движение затихло, боль вернулась сразу со всех сторон. Нога ныла тяжёлой тупой волной. Бок тянуло на каждом вдохе. Голова слегка кружилась. Но поверх боли жило совсем другое чувство — ясность.
Она встала, подошла к окну. Мутное стекло искажало двор, но кое-что видно было. Низкое небо. Сырая земля. Чёрные ветки деревьев. Крыша сарая. Кухонное крыльцо. Если выйти задней дверью и обойти дом по тёмной стороне, можно добраться до хозяйственных построек почти незаметно. Дальше — либо садом к изгороди, либо прямо к дороге.
Ей хотелось смеяться.
Вот до чего дошла, Ника… нет, Элеонора.
Ещё неделю назад максимум её авантюрности заключался в том, чтобы купить себе дорогие духи без повода и съесть пирожное в машине, не доезжая до дома.
А теперь она планировала ночной побег из дома в начале века, на одной ноге, в краденых штанах.
Жизнь всё же очень любит юмор. Особенно чёрный.
Она повернулась, взглянула на своё отражение в маленьком зеркале на стене.
Лицо было бледное. Щёка всё ещё чуть краснела после удара. Волосы выбились, лежали тёмными прядями у висков. Глаза — не Никины прежние, но уже и не той Элеоноры, что смотрела на неё утром с зеркала потухшим зверьком.
— Ну что, — сказала она своему отражению, — будем знакомы. Я — Элеонора. И мне, кажется, очень надоело здесь жить.
Она произнесла имя вслух — и почувствовала, как оно ложится на место. Не как чужое. Как рабочее. Как одежда, которую сначала надеваешь нехотя, а потом понимаешь: сидит отлично, если правильно подпоясать.
Дверь тихо скрипнула.
Вернулась Марта.
С лицом заговорщика и свёртком под мышкой.
На руках у неё висела старая коричневая куртка, явно мужская. В другом свёртке — тёмные брюки и рубаха. Под фартуком она прятала хлеб, кусок сыра, яблоки и завёрнутое в ткань холодное мясо.
— Сапоги не нашла, — шёпотом сказала она. — Только башмаки кучера. Они большие, но лучше, чем ваши.
— Ты чудо, — ответила Элеонора.
Марта вспыхнула так, будто ей сделали предложение.
Они переодевались быстро. Элеонора стянула платье, морщась от боли, натянула рубаху, потом брюки. Куртка оказалась тяжёлой, пахла овчиной, конским потом и дымом, но зато скрывала фигуру. Марта туго перемотала ей грудь куском полотна и поверх этого завязала шарф. Волосы убрали под плоскую кепку, найденную в кармане куртки.
Когда всё было закончено, Элеонора снова посмотрела в зеркало и хмыкнула.
