Дневника.

Вот он.

Ника провела ладонью по обложке. Тёплая. Потёртая. Живая.

— Марта, — сказала она, не отрывая взгляда от тетради, — если в этом доме кто-то ещё полезет на меня с бумагами, я, боюсь, стану очень плохой женой.

Марта вдруг тихо, нервно хихикнула.

Это был первый раз, когда она позволила себе что-то похожее на смех при ней.

Ника подняла голову и посмотрела на девушку. Та тут же испугалась своей дерзости, но в глазах у неё уже светилось что-то новое. Не только страх.

— Ну вот, — сказала Ника. — Начинается нормальная жизнь.

Она открыла дневник.

И поняла, что назад дороги уже нет.

Глава 3

Элеонора долго сидела на узкой кушетке в гардеробной, держа на коленях тонкую тетрадь в потёртой обложке и не открывая её.

За окном уже густел вечер. Мутное стекло будто съедало свет, оставляя в комнате сероватый полумрак. В этом полумраке особенно чётко проступали мелочи: тёмный шов на распоротой подушке, облачко выбившихся перьев на покрывале, матовый блеск ножниц на столике, узкая рука Марты, вцепившаяся в край собственного фартука.

Надо было радоваться. Надо было сразу читать, хвататься за письма, за ключ, за любую подсказку, которая могла вытянуть её из этого дома.

Но Элеонора — теперь уже Элеонора, и это имя ей предстояло проглотить до конца, без остатка, — сидела и вдруг очень ясно чувствовала не только свою злость, но и чужую жизнь, чужую тишину, чужой страх.

Здесь, в этой крохотной комнате, та другая женщина прятала письма в подушке.

Не в секретере. Не в шкатулке под замком. Не под половицей.

В подушке.

Потому что у неё не было места, которое принадлежало бы ей по-настоящему.

Потому что даже гардеробная, где висели её платья, была не её крепостью, а лишь норой, куда позволяли заползти и помолчать.

Элеонора провела большим пальцем по краю тетради и тихо сказала:

— Бедная ты дурочка.

Марта вздрогнула.

— Госпожа?..

— Не ты, — ответила она. — Другая.

Марта ничего не сказала, но в её глазах мелькнуло понимание. Или ей просто хотелось понимать. В таких домах служанки учатся угадывать по полувздоху, по положению плеч, по тому, как хозяйка закрывает ладонью чашку.

Элеонора наконец раскрыла дневник.

Почерк тётушки Беатрис был ровным, уверенным, без жеманства. Не тот почерк, который учат выводить в пансионе для красоты, а тот, которым пишут люди, привыкшие считать деньги, расписывать расходы, давать поручения и не просить за это прощения.

«Если ты читаешь это, милая Элли, значит, либо я умерла, либо твоя свекровь оказалась не так всесильна, как о себе думает. Во втором случае я, пожалуй, даже не против умереть в хорошем настроении».

Элеонора хмыкнула.

— Уже люблю эту женщину.

Марта заморгала.

— Простите?

— Ничего. Просто впервые за весь день вижу здравый ум.

Она читала быстро, но не поверхностно. Так читают договор, который может спасти жизнь, или переписку, в которой бывший муж вдруг внезапно становится бывшим уже окончательно. В дневнике Беатрис не было слащавости. Ни одной фразы о нежной племяннице, ни одного слова про судьбу и женское смирение. Там были факты.

Ферма под Брайар-Хилл, к северу от маленького прибрежного городка Уэстмор. Несколько пастбищ. Старый каменный дом. Сад с яблонями и грушами. Коровник, который переделали под овчарню. Пять хороших маток, два старых барана, пара молодых ягнят. Козы — особая гордость тётушки, «белые длинношёрстные дуры, капризные как актрисы и вонючие как мужское самолюбие после отказа».

Элеонора фыркнула так неожиданно, что Марта подпрыгнула.

— Госпожа?..

— Всё в порядке. Продолжай бояться тише.

Она читала дальше.

Беатрис писала, что свекровь Августа дважды пыталась убедить её продать ферму «разумным людям». Что за последние месяцы её всё чаще одолевают «мелкие неприятности, похожие на дурно организованный заговор». Что мистер Реймонд Белл, поверенный из Уэстмора, получил подробные указания по завещанию. Что ферма, дом, часть денежных средств и доходы от продажи шерсти и яблок переходят только Элеоноре, урождённой Дэвенпорт, и никому более. Что муж, его родня, кредиторы мужа и вообще любой, кто попытается действовать через него, не получают ни пенса. Что в случае смерти, отказа или исчезновения Элеоноры имущество должно перейти в ведение приюта святой Агнессы — но лишь при условии, что им будет управлять специальный попечительский совет, а не одна настоятельница.

— Ага… — пробормотала Элеонора. — Значит, тётушка никому не доверяла. Умная женщина.

Но дальше было ещё интереснее.

«Если Августа дотянется до тебя раньше, чем Белл, она попытается подсунуть тебе бумаги на заём под залог моего имущества. Возможно, долг уже заранее обговорён. Не подписывай ничего. Если подпишешь — даже будучи в законном праве, останешься нищей дурой при красивом муже. А красивый муж, как ты уже должна была понять, не заменяет ни мозгов, ни хлеба».

Элеонора медленно подняла глаза от страницы.

Вот уж да.

Прямо в сердце.

В другой жизни она тоже слишком поздно поняла, что красивый мужчина с уверенной улыбкой не становится опорой только потому, что природа не сэкономила на скулах.

Там, в современной жизни, всё было обставлено красивее. Не пощёчины — а холод. Не прямой приказ — а бесконечное невидимое «ты должна понимать». Не свекровь с кружевным воротником — а мама, которая звонила каждый день и уточняла: «Ника, ты ведь не собираешься отрывать моего мальчика от семьи?»

Слова менялись. Суть — нет.

И вот теперь, в чужом теле, в чужом веке, она сидела в гардеробной и почти злилась не на них, а на повторяемость мужского и материнского идиотизма.

— Значит, — сказала она тихо, — история у нас старая. Только интерьер поменяли.

— Госпожа? — снова испуганно пискнула Марта.

— Ничего. Разговариваю с судьбой. Она сегодня особенно тупая.