К половине седьмого утра город ещё толком не проснулся, но Ника Воронцова уже стояла на складе своей маленькой фирмы и хмуро смотрела на коробку с перчатками так, словно лично эта коробка была виновата в падении цивилизации.

— Кто открыл новый ящик и не подписал остаток? — спросила она негромко.

Голос у неё был не визгливый, не начальственный, а такой, после которого люди сами начинали мысленно перебирать свои грехи. В тесном помещении пахло влажной тряпкой, лимонным концентратом, пластиком, мокрым картоном и кофе из автомата, который варил напиток цвета бурой обиды.

В углу зашуршали.

— Я, наверное… — виновато протянула Лена, самая молодая из её девчонок, пухленькая, вечно растрёпанная, с большими ресницами и добрым лицом человека, который обязательно приютит бездомного кота, а потом забудет закрыть шкаф с бытовой химией. — Но я же не специально.

Ника медленно повернула голову.

На ней были тёмные джинсы, чёрная водолазка, стёганый жилет и короткая куртка, волосы, густые каштановые, с тёплой рыжиной на концах, были собраны в небрежный хвост. Несколько прядей выбились и падали к вискам. Глаза у неё были яркие, холодновато-зелёные, с тем самым нехорошим огоньком, который появлялся у человека, слишком давно привыкшего полагаться только на себя.

Она была красивой — не кукольной, не приторной, а живой, крепкой, с подвижным лицом, красивым ртом и тем выражением собранной злости, которое украшает женщину больше любой косметики.

— Лена, — сказала Ника, — фраза «не специально» не отмывает полы, не считает деньги и не возвращает мне нервные клетки. Подписывать нужно всё. Даже если ты открыла коробку на две минуты и отошла помирать.

Девочки хихикнули.

Ника тоже едва заметно усмехнулась и наклонилась, быстро перепроверяя содержимое стеллажа. Швабры по размерам. Насадки отдельно. Тряпки по цветам. Моющие средства в контейнерах. Чек-листы на планшетке. Она любила порядок не потому, что была нервной педанткой. Порядок был единственной честной вещью в мире. Если разобрал, вымыл, подписал, сложил — получишь результат. Без истерик, без игр, без лицемерия. Люди были куда грязнее полов.

— Сегодня у нас три выезда, — сказала она, выпрямившись. — Первый — квартира после арендаторов. Второй — дом после юбилея, где, судя по фото, гости пытались убить друг друга селёдкой под шубой. Третий — частный заказ, срочный. После обеда я поеду сама.

— Опять сама? — буркнула Соня, высокая, костлявая, с острым носом и невероятным талантом вытирать пыль даже с тех поверхностей, о существовании которых хозяева не подозревали. — Ник, ты в кого собралась? В сверхчеловека?

Ника закрыла шкафчик, щёлкнув защёлкой.

— У сверхчеловека нет ипотеки за склад и семи контрактов, которые надо удержать. У сверхчеловека, может, и есть выходной. У меня — только список дел.

— Ты когда спала? — спросила Лена.

— В позапрошлой жизни. Кажется, в четверг.

Девочки снова фыркнули. Лена прикрыла рот ладонью. Соня закатила глаза, но по лицу её было видно: смеяться ей хочется. Ника любила такие минуты — короткие, грубоватые, пахнущие кофе и резиной, когда всё честно и по делу. В эти полчаса перед выездом никто не делал вид, будто мир устроен справедливо. Мир был устроен так: кто встал — тот и спас день.

Она сунула планшет в сумку, подхватила ключи от машины и уже в дверях обернулась.

— И ещё раз. Никогда. Никогда, Лена, не смешивай хлорку с кислотными средствами. Я тебя очень люблю, но хоронить мне тебя неудобно. У меня плотный график.

— Господи, — простонала Лена. — Я уже поняла!

— Вот и умница.

На улице тянуло холодной сыростью. Весна только-только просыпалась — не нарядная, с цветочками, а первая, серая, городская: талый снег по краям тротуаров, чёрные клочья грязи у бордюров, лужи с бензиновыми разводами, влажный ветер, который лез за воротник и сразу портил настроение. Ника натянула перчатки, подняла голову к белёсому небу и глубоко вдохнула. Влажный воздух пах мокрым асфальтом, старой штукатуркой, кофе из уличной кофейни, табаком и чьей-то дешёвой ванилью.

Она всегда замечала запахи. Не как парфюмер, а как человек, который по запаху квартиры мог сказать о хозяевах больше, чем им хотелось бы. Плесень за шкафом. Кошка, которую давно не возили к ветеринару. Мужчина, который живёт один и врет девушке, что прекрасно готовит. Дорогая свеча на столе и забытая мусорка с кислым запахом снизу. Порядок — это не блестящий кран. Порядок — когда воздух в доме не хочется ругать матом.

Первая квартира встретила их липким жаром, запахом несвежего белья, пива, табака и жареного лука. На полу валялись носки, коробки из-под пиццы, женская серёжка без пары и какой-то пластиковый меч. Ника остановилась в прихожей, оглядела апокалипсис и равнодушно сказала:

— Прекрасно. Люди жили недолго, но ярко.

— Там на кухне плесень, — мрачно доложила Соня.

— Значит, плесень сегодня умрёт.

— А в ванной, кажется, кто-то красил собаку.

Ника вздохнула.

— Надеюсь, собака выжила.

Работала она быстро, молча, с тем самым экономным ритмом человека, который давно понял: лишние слова не отмывают жир. В движениях Ники не было суеты. Она не бегала и не ахала. Просто надевала перчатки, поджимала губы и начинала разбирать хаос на составляющие. Грязное — сюда. Целое — туда. Выбросить. Отмыть. Просушить. Списать. Зафиксировать. Она умела смотреть на катастрофу без паники. Может быть, потому у неё и держалась фирма. К ней звонили не за улыбкой. К ней звонили, когда уже было стыдно показать дом людям.

К одиннадцати Ника успела вымыть половину кухни, отругать по телефону поставщика, который в третий раз задержал расходники, сбросить звонок бывшего мужа и ответить на сообщение от соседки: «Ник, у тебя опять цветы на подоконнике цветут так, будто ты им пенсию оформила». На это она ответила: «Они у меня хотя бы благодарные».

Бывший муж звонил с тех пор, как у него что-то ломалось. В браке он умел говорить о великой любви и собственной усталости, а после развода внезапно обнаружил, что Ника была не холодной карьеристкой, а очень удобным человеком: платила счета, помнила даты, находила лекарства, знала, куда делись документы, и вообще держала их жизнь в человеческом виде. Когда она ушла, вместе с ней из квартиры будто вынули позвоночник.

Первый раз он сказал, что она «чересчур жёсткая», в тот вечер, когда Ника, отмыв чужой офис после ремонта, пришла домой и увидела его в трусах на диване с лицом великомученика, потому что он «не успел» купить хлеб.

Второй раз — когда она открыла его переписку с тоненькой стажёркой, которая называла его «мой умный волк». Ника тогда долго смотрела на экран, потом на мужа, потом спокойно спросила: