Дневник она завернула в старую нижнюю юбку и спрятала в дорожную сумку. Если схватят сразу, хоть не всё будет при ней. Если повезёт — вернётся за остальным позже. А если не повезёт, значит, и дорожная сумка пропадёт не зря.

— Госпожа… — Марта нервно теребила фартук. — А если вас остановят?

— Тогда я сделаю то, что умею лучше всего.

— И что же?

Элеонора усмехнулась.

— Буду разговаривать так, что они сами пожалеют, что меня заметили.

Она не успела додумать дальше, потому что в коридоре раздались шаги.

Не тихие. Не служаночьи.

Уверенные.

Тяжёлые мужские.

Элеонора едва успела бросить ножницы обратно в шкатулку и опустить крышку саквояжа, как дверь распахнулась.

Генри.

Он остановился на пороге, окинул гардеробную взглядом и нахмурился.

На нём уже не было жилета. Рубашка на груди чуть расстёгнута, волосы как будто проведены рукой назад небрежно, но с попыткой остаться красивым даже в раздражении. Вечерний свет, падавший из коридора, ложился на его лицо так выгодно, что любая дурочка могла бы решить, будто перед ней романтический герой. Элеонора же увидела только поджатый рот и привычку смотреть как хозяин на то, что считает своей вещью.

— Что ты здесь делаешь? — спросил он.

Элеонора подняла на него глаза.

— Поразительно. Меня тоже этот вопрос мучает с самого утра. Но если ты о гардеробной — кажется, роюсь в собственных вещах. Ужасное преступление.

Он вошёл внутрь и закрыл за собой дверь.

Марта побледнела.

Элеонора почувствовала, как та напряглась, но даже не повернула головы.

Генри смотрел на неё внимательно. Уже не с откровенной злостью, как раньше. Теперь в его взгляде было что-то другое — почти настороженность.

— Ты очень изменилась, — сказал он.

— После того как меня чуть не убили? Да. Люди иногда становятся капризными.

— Никто не пытался тебя убить.

— Тогда отлично. Значит, в этом доме просто скользкие лестницы и плохие люди.

Он подошёл ближе.

— Ты ведёшь себя странно.

Элеонора откинулась на спинку кушетки, будто у неё была тысяча удобств, а не чужая нога и ноющий бок.

— А ты повторяешься.

Он молчал несколько секунд.

— Выйди, — коротко бросил он Марте.

Марта дёрнулась.

Элеонора спокойно сказала:

— Останься.

Генри перевёл взгляд на служанку.

— Я сказал: выйди.

И тут Элеонора увидела, как легко страх возвращается в чужое тело. Не в её сознание — нет. В мышцы. В память кожи. От звука мужского приказа спина сама хотела чуть согнуться, подбородок — опуститься.

Ах вот как, Элеонора прежняя. Тебя ломали не только словами.

Она медленно выпрямилась.

— Генри, — сказала она тихо, — не кричи на мою служанку. Ты ещё не заслужил право распоряжаться тем, что мне хотя бы немного помогает.

Он буквально застыл.

Потом его лицо стало жёстче.

— Твою служанку?

— Да. А ты думал, она твоя? Удивительно, сколько всего мужчины готовы присвоить, если им вовремя не дать по рукам.

Он шагнул ближе.

— Ты нарываешься.

— А ты всё надеешься, что угроза заменит тебе личность.

На секунду Элеонора увидела в нём того другого мужчину — из своей прошлой жизни. Не внешне. Внутренне. Та же привычка сначала давить голосом, потом делать шаг ближе, потом говорить про «неблагодарность» и «границы». Та же уверенность, что женщина обязана смягчиться, если мужчина красив и недоволен.

Именно в эту секунду что-то в ней окончательно щёлкнуло.

Ника — с её фирмой, кофе, джинсами, острым языком — не исчезла. Но держаться за это имя внутри стало бессмысленно. Ника осталась там, где пахло хлоркой и дешёвым автоматным кофе. Здесь, перед этим красавчиком с гнильцой, перед свекровью с глазами удава, перед домом, полным тяжёлой старой злобы, ей нужно было другое имя.

Элеонора.

Хорошо.

Пусть будет Элеонора.

Но не та, которую они привыкли ломать.

Она смотрела на Генри и уже не переводила про себя каждую фразу на язык «как бы ответила Ника». Ответ был её собственный. Новый. И в то же время знакомый до злости.

— Знаешь, что самое забавное? — сказала она тихо. — Я смотрю на тебя и понимаю, что мне опять достался красивый мужчина без позвоночника. Это, должно быть, проклятие рода.

Он не понял половины слов, но уловил тон.

— Что ты сказала?

— Что ты очень стараешься выглядеть страшным. Правда. Почти убедительно. Если не замечать, как ты сначала смотришь на мать, прежде чем подумать.

Удар пришёл бы мгновенно, не успей Марта ахнуть.

Генри вскинул руку.

Элеонора поднялась раньше, чем сама успела испугаться. Боль полоснула по ноге, но она всё-таки встала, опираясь на палку, и посмотрела ему в лицо так близко, что он, похоже, не ожидал.

— Только попробуй, — сказала она почти шёпотом. — И я сделаю всё, чтобы в этом доме знали: хозяин бьёт больную жену не от силы, а от того, что мать не научила его держать себя в руках.

Его рука замерла в воздухе.

На лице впервые за всё время мелькнуло не высокомерие, а нечто похожее на растерянность.

Элеонора увидела это — и внутренне усмехнулась.

Прекрасно. Значит, не такой уж он и смелый, когда добыча смотрит в ответ.

Генри медленно опустил руку.

— Ты… не в себе.

— Да ладно? А я-то думала, прозрела.

Он стоял ещё секунду, тяжело дыша, потом резко отвернулся.

— Мать права. У тебя жар и бред.

— Конечно. Всё, что вам неудобно, у женщин сразу жар и бред. Скажи, а если я завтра начну читать договоры вслух, вы позовёте священника или врача?