Потом на дом, на сарай, на яблони, на людей, которые работали во дворе.

И только теперь, именно теперь, после всех подписей, поездок, стуков, унижений, драки за землю и за себя, до неё дошло окончательно.

Свободна.

Она не заплакала.

Не дрогнула красиво.

Не приложила руку к сердцу, как полагается приличной героине из плохой книги.

Она просто вдруг закрыла глаза и выдохнула так глубоко, будто из груди вынули долгий, ржавый гвоздь.

А когда открыла — Натаниэль стоял всё так же рядом.

И смотрел так, будто видел этот момент не как красивую сцену.

А как то, ради чего стоило приехать на эту проклятую ферму и вмешаться в чужую историю.

Клара, конечно, это заметила первой.

— О, — сказала она почти благоговейно. — Всё. Я вам мешаю.

— Ты всегда мешаешь, — автоматически ответила Элеонора.

— Но сейчас особенно сладко. Так что я уйду. Фиби! — крикнула она в сторону дома. — Если через полчаса никто не вернётся, я ничего не знаю!

— Я и не спрашиваю! — рявкнула Фиби из кухни.

Клара исчезла с такой скоростью, будто боялась пропустить собственное великодушие.

Элеонора осталась стоять с бумагами в руке.

Натаниэль протянул руку.

— Давайте сюда. Вы сейчас их сомнёте.

Она даже не заметила, что держит листы слишком крепко.

Отдала.

Он аккуратно сложил их, вложил обратно в конверт и протянул ей.

— Спасибо, — сказала она снова.

— Вы уже благодарили.

— Возможно, я сегодня щедра.

— Тогда мне стоит пользоваться случаем.

Он подошёл ближе.

Теперь уже совсем близко.

Без игры.

Без привычной колкости.

И это оказалось куда опаснее, чем все их пикировки.

— Ну? — спросил он тихо.

— Что — ну?

— Вы свободны.

Она подняла подбородок.

— Да.

— И что вы собираетесь с этим делать?

Она смотрела ему прямо в глаза.

Ледяные? Нет. Не сейчас. Сейчас в них было слишком много тепла, слишком много жизни, чтобы называть их холодными.

— Сначала, — сказала она, — заставлю Фиби испечь пирог.

— Очень разумный план.

— Потом закончить крышу.

— Тоже хорошо.

— Потом, возможно, наконец-то сесть и час ни с кем не разговаривать.

— А потом?

Вот теперь голос у него стал тише.

Гораздо тише.

Она поняла, что именно он спрашивает.

И не отвела взгляда.

— А потом, — сказала она медленно, — я, возможно, подумаю, что делать с мужчиной, который слишком долго и слишком уверенно ходит по моей ферме, как будто у него здесь особые права.

Он улыбнулся.

Не широко.

Но так, что у неё внутри всё равно стало мягко и опасно.

— И к каким выводам вы уже пришли?

Она сделала шаг ближе сама.

Совсем маленький.

— К тем, что он полезный.

— Это всё?

— Нет.

— Уже лучше.

— И раздражающе самоуверенный.

— Это вообще комплимент.

— И… — Она прищурилась. — Удивительно упрямый.

— Вот теперь вы говорите о вещах, которые мне в себе действительно нравятся.

Она не выдержала и засмеялась.

— Господи, какой вы невозможный.

— Поздно жаловаться.

— Я пока только оцениваю убытки.

— А прибыль?

Она замолчала.

Потому что вот здесь и нужно было бы съязвить, увернуться, отступить, спасти себя шуткой.

Но устала.

Отступать.

Прятаться.

Делать вид, что ей всё равно.

Она положила ладонь ему на грудь — просто чтобы почувствовать, что он настоящий.

Тепло под тканью жилета.

Ровное биение сердца.

Живой мужчина.

Живая она.

Живой день.

— Прибыль, — сказала Элеонора тихо, — я ещё считаю.

Он накрыл её ладонь своей.

— Тогда я готов подождать.

— Не слишком долго.

— Это уже угроза или надежда?

— Это здравый смысл.

Он наклонился.

Не резко.

Дал ей возможность отступить.

Она не отступила.

И этот поцелуй уже не был ни вспышкой, ни ошибкой, ни нервным решением после скандала.

Он был медленным.

Тёплым.

Ласковым настолько, что у неё сначала сбилось дыхание, а потом, наоборот, стало легче дышать.

Его пальцы были у неё на шее, у линии волос, потом — на щеке. Бережно. Без спешки. Без желания что-то доказать. Только с этой невозможной, взрослой нежностью, которую она не ждала и к которой явно не была готова.

И именно поэтому так долго не отстранялась.

Когда они всё же разорвали поцелуй, она не сразу открыла глаза.

Просто стояла.