Элеонора протянула руку.

Клара выдержала паузу, как актриса, которая знает цену своему выходу, и передала сложенный лист.

Чернила уже подсохли, но ещё пахли типографией. Бумага была грубоватой, газетной. Заголовок занимал почти половину полосы.

«Ферма у побережья: как одна наследница превратила скандал в хозяйство».

Элеонора невольно подняла брови.

— Скромно.

— Я старалась, — ответила Клара, сияя.

— Ты врёшь даже с утра. Ты наслаждалась.

— Да. Но красиво.

Элеонора читала молча.

Клара писала хорошо. Стерва. Очень хорошо.

Не сопливо, не назидательно, не как благочестивая дурочка, случайно дорвавшаяся до печатного станка. Живо. С болью там, где нужно. С юмором там, где иначе было бы липко. Со злостью ровно в той дозе, в какой правда не становится криком.

Там было о доме.

О бегстве.

О том, что наследство — это не подарок, а тяжёлая работа.

О ферме, где «снова научились стучать молотки и смеяться за ужином».

О женщинах, которых недооценивают ровно до того момента, пока они не начинают распоряжаться деньгами, землёй и собственной судьбой.

О приюте — аккуратно, без дешёвой жалости, но с такой ясностью, что у Элеоноры даже кольнуло в груди.

И о ней.

Не как о жертве.

Не как о прекрасной мученице.

А как о женщине, которая, по выражению Клары, «смотрит на проблемы так, будто они сами виноваты, что попались ей на дороге».

Элеонора опустила газету и посмотрела на подругу.

— Ты это серьёзно напечатала?

— Конечно.

— Меня теперь будут бояться.

— Я на это надеялась.

Фиби хмыкнула.

— И правильно. Пользы будет больше.

Том, красный до ушей, признался:

— Я уже прочитал кусок… там про чай очень смешно.

Фиби резко повернулась к нему.

— Что там про чай?

Клара невинно подняла глаза к потолку.

— Ничего особенно ужасного. Всего лишь культурно зафиксировано, что в начале этой истории чай в доме был тяжёлой трагедией.

— Дай сюда, — потребовала Фиби.

Клара, хохоча, отдала газету.

Элеонора тем временем налила себе ещё чаю и посмотрела в окно. Во дворе уже стояли две новые бочки, на сарае чернели свежие доски, а у яблонь кто-то поставил подпорки. Всё это пока было ещё немного кривоватым, неидеальным, но живым. Уже не руины, а процесс.

— Он приедет к обеду, — как бы между прочим сказала Клара.

Элеонора медленно поставила чашку.

— Кто?

— Какая ты сегодня искренняя. Конечно, Натаниэль.

Фиби, читавшая газету, не отрываясь от строки, произнесла:

— Хорошее имя. Надменное.

— Фиби, — сказала Элеонора с опасной мягкостью.

— А что? Я просто наблюдаю.

Клара театрально приложила ладонь к груди.

— Господи, у нас в доме эпидемия. Сначала я, теперь Фиби. Скоро Том начнёт давать советы о любви.

Том подавился куском хлеба.

— Я? Нет, мэм!

— Вот и хорошо, — сказала Элеонора. — Потому что если кто-то ещё сегодня вздумает обсуждать мою личную жизнь, я всех отправлю чистить курятник.

Джеб вошёл как раз на этом месте и остановился в дверях.

— Кого чистить?

Клара согнулась от хохота.

— Всё, — сказала она сквозь смех. — Я хочу жить здесь вечно.

— Не искушай судьбу, — отрезала Элеонора, но сама уже улыбалась.

К полудню дом и двор окончательно вошли в ритм. Кто-то носил воду. Кто-то перебирал яблоки из старого погреба. Фиби гоняла всех с кухни, как военачальник гоняет плохо обученных солдат. Клара отправилась с Томом в нижний сарай проверить, сколько там старой тары и можно ли из неё сделать что-то полезное. Джеб чинил ограду у сада. Воздух дрожал от звуков, запахов, движения.

Элеонора шла между всем этим и чувствовала, что ферма отвечает ей.

Не словами. Не чудом. А самым правильным способом — через результат.

Где-то дверь теперь закрывалась как положено.

Где-то из-под старого хлама уже выглядывал чистый стол.

Где-то с земли подняли то, на что раньше только смотрели и вздыхали.

Натаниэль появился именно тогда, когда она стояла у северного сарая и спорила с Коулом насчёт новой задвижки.

— Если вы сделаете её ещё толще, — говорила Элеонора, — мне потом придётся объяснять, зачем я укрепила сарай так, будто в нём не овцы, а сокровища короны.

— Зато не взломают, — невозмутимо буркнул Коул.

— Коул, вы мыслите как человек, которому по душе чрезмерные меры.

— Это и есть кузнечное ремесло, мэм. Либо крепко, либо зря.

Натаниэль остановился рядом.

— Он прав.

Элеонора повернулась.

И всё.

Ей хватило одного взгляда, чтобы день стал другим.

Он был без сюртука, только в тёмном жилете и светлой рубашке, с чуть растрёпанными от ветра волосами и тем выражением лица, которое у него появлялось только здесь — не в городе, не в конторе, а на ферме. Более живым. Менее холодным. Как будто здесь он тоже переставал играть роль и становился просто человеком.

Очень, очень неприятно красивым человеком.

— Вы всегда появляетесь в тот момент, когда мне не хватает последнего аргумента? — спросила она.

— Я стараюсь быть полезным, — ответил он.

Коул тихо хмыкнул и отошёл сам. Старый интриган прекрасно понимал, когда людям надо оставить пространство, даже если сами они пока делают вид, что им оно не нужно.