— Ну говори, Борис Николаевич, о чём ты хотел побеседовать, — Рыжков, одетый в импортный тренировочный костюм, вольготно раскинулся на лавочке, опёршись локтями о спинки. — От тебя никакого спасения нету, хоть где достанешь. Надо будет, и в туалет придёшь.
— А это разве плохо? — усмехнулся Ельцин. — Это значит, Николай Иванович, о работе постоянно беспокоюсь, весь в делах.
— И что же у тебя за дела? — спросил Рыжков и осторожно отхлебнул дымящийся чай. Впрочем, можно было не переживать, на свежем воздухе он остынет быстро.
— Помнишь, мы с тобой говорили о Хмельницкой? О том, что она может стать символом советского государства за границей? — спросил Ельцин.
— Ну как же мне не помнить? Ты же говорил про то, чтобы наше телевидение показывало какой-то там немецкий чемпионат, — развёл руками Рыжков. — Вот, пошли тебе навстречу. Сделали то, чего никогда не делали. Что ещё?
— Хмельницкая ко мне обратилась с просьбой, — заявил Ельцин и тоже попробовал чай. — Они собираются с канадской фигуристкой делать ледовое представление, что-то вроде театра на льду. Я думаю, это будет очень интересно. В первую очередь в плане пропаганды. В общем, не буду тянуть быка за рога. Люда просила пару-тройку раз ездить за границу. Возможно, в капиталистическую страну, в Канаду. Нужно посодействовать. Плюс она просила международную связь к себе в квартиру. Естественно, связь организовать через Комитет Государственной Безопасности. Я понимаю, что так положено.
— Нет, я, конечно, говорил, что нашим фигуристкам нужна максимальная поддержка, но ты слышал сказку о рыбаке и рыбке? — рассмеялся Рыжков. — Чем больше мы выполняем просьб, тем больше к нам следует запросов, и все они труднореализуемые. Друг мой, даже у меня нет постоянной телефонной связи с заграницей. Чёрт… Да даже у генсека нет! А как сделать свободный выезд за границу, без всяких поводов, я вообще ума не приложу. Эти просьбы уже выходят за рамки.
— За рамки выходят просьбы, говоришь? — возразил Ельцин. — То есть, каким-то папуасам мы можем строить заводы, электростанции, отправлять туда специалистов, причем тысячами, а одну-двух фигуристок не можем отправить за границу, потому что это за рамками? Ты пойми, что она одна стоит тысяч людей, которые работают там не пойми за что. Нас эти самые папуасы через 5–10 лет пошлют на три советских буквы, я вот тебе говорю, так оно и будет, вспомнишь мои слова. А у фигуристок по всему миру болельщики, в том числе и в недружественных странах! Да это мягкая сила! Вот что это! Ты видел, как Соколовская катала под песню «Прекрасное далёко»? Под нашу советскую песню, заметь, и ей тысячи людей хлопали! Люди вставали потом! Слёзы на глазах! Наша культура! Наша музыка! По всему миру! А потом два наших красных флага на арене, гимн звучит! Да это… Тысяч этих командировочных стоит, которые за границу икру с водкой возят!
Ельцин распалялся всё больше, почуяв, что Рыжков начинает с некоторым неудовольствием воспринимать то, что Хмельницкой, единственной из всех советских спортсменок оказывается такой максимальный приоритет. Однако чего не отнять: Ельцин умел убеждать, хоть и попросту, народными словами, но донести умел свою точку зрения, без всякого сюсюканья. Вот и сейчас прав на 100 процентов, если подумать. Все эти режимы в Афганистане, Египте, Эфиопии, Нигерии, в Ираке, Центральной Америке, они же, по сути, присоски, только тянут деньги с Советского союза, который строит им электростанции, заводы. Да и в конце концов, действительно, что такое расходы на пару фигуристок?
— Ладно, убедил ты меня, — махнул рукой и рассмеялся Рыжков. — Я, знаешь ли, сам такого мнения насчёт помощи эти Нигериям… В общем, получат Хмельницкая и Соколовская максимальный приоритет и разрешение на оплачиваемые заграничные командировки. Только знай: Соколовскую проверять комитетчики будут очень сильно, не забывай, кто её отец. Тут даже я не всесилен. Есть порядок.
— Соколовская от отца сейчас далеко живёт, — заметил Ельцин. — Она сейчас в Москве, на служебной квартире.
— Ладно, что ещё у тебя?
— Я думаю, нам надо Хмельницкую под негласное наблюдение и охрану взять, — заявил Ельцин. — Она сейчас становится сильно на виду, могут быть провокации и попытки преступных посягательств различных противозаконных преступных, понимашь, элементов.
— Ха-ха-ха! — рассмеялся Рыжков и откинулся на лавке, от смеха застучав по ней рукой. — Ты сказку о рыбаке и рыбке не забыл? Как это всё будет выглядеть? Хмельницкая с личной охраной будет ездить? На чёрной Чайке? Как первый секретарь обкома? Так может, сразу её туда поставить?
— Не с охраной и не на Чайке, — пожал плечами Ельцин. — Это, конечно, перебор. Нужно перед органами поставить задачу негласно охранять Хмельницкую, вот и всё. Так же, как это делается при охране обладателей гостайны. Вариантов масса. Поселить надёжных людей в квартире на их же этаже, ещё что-нибудь.
— И кого ты хочешь привлечь для этого дела? — поинтересовался Рыжков. — Комитет?
— А тут надо подумать, — заявил Ельцин. — Есть у меня одна мысль…
Что за мысль, Борис Николаевич пока не стал говорить, да, пожалуй, что и к лучшему. Как будто предчувствовал, что в сосновой обрешётке беседки могут стоять скрытые микрофоны…
…Пока уважаемые люди в Подмосковье вели разговоры, напрямую её касающиеся, Арина занималась крайне увлекательным делом: разбирала подарки, полученные на турнире. Куда-то же их надо определять! Дело в том, что с каждым стартом они будут расти как снежный ком. Правда, и дарить было кому…
— Мамочка, это тебе! — Арина подошла к родителям, села на диван и протянула маме набор серебряной бижутерии.
— Люся, мне так неловко, — смущенно сказала Дарья Леонидовна. — Ну куда мне это? Это же тебе подарили!
— Бери! — уверенно сказала Арина и показала ей браслет, висящий на запястье. — Мне вон что подарили! Белое золото!
— Поди, дорого стоит, — с уважением сказала Дарья Леонидовна. — Жаль, что не такого цвета, как серёжки, которые тебе бабушка подарила. Так бы по цвету совпало.
— Ничего! Найдётся куда носить и то и это! — уверенно сказала Арина. — Сейчас ещё кое-что принесу.
Потом она достала из мешка один из дирндлей. Сарафан был сделан в синем цвете в белую клетку, к нему шла белая блузка с кружевными рукавами и воротником.
— Ой, какая прелесть! — восхитилась мама, разглядывая невиданную вещь. — Буду на работу в этом платье ходить. Дорогое, поди…
— Это немецкая национальная одежда! — заявила Арина. — У меня штук 10 таких. Вообще, у меня в планах один оставить себе, остальное раздарить, куда мне это всё. Отдам один Аньке, один Сашке, остальные девчонкам из нашей группы. Ну а остальное не знаю… Мягкие игрушки, что получше, тоже раздарю по своим, остальные в детсад отдам.
Естественно, про нижнее бельё, которое ей подарили какие-то безвестные фанаты, Арина промолчала. В остальном, всё нашло своё место. Кассеты с компакт-дисками отправились на полку, медальницу папа обещал прикрепить к стене, так же как и картину с её портретом.
— Во сколько завтра поедешь? — спросила мама.
— Сказали в 10:00 начнётся, значит в 9:00 надо быть готовой.
— Что наденешь? Брючный костюм? — поинтересовалась мама.
— Я бы не хотела, — призналась Арина. — Я бы хотела юбочку и блузку, в которых ездила в Германию, но там я их надевала два или три раза. Да они ещё скомканные, надо стирать, гладить. А сейчас уже неохота. Понимаешь, мне нужно, чтобы люди меня в городе считали своей. Я должна быть своя в доску, народная фигуристка, без всякого зазнайства. Тут так не принято, как…
Мама проигнорировала высказывание Арины про то, что тут так не принято, потому что сразу напрашивался бы вопрос: «А где принято?» Не могла же Арина ей сказать, что так принято в 21 веке. Да и у Дарьи Леонидовны на высказанный взгляд Арины были свои доводы, прямо противоположные.
— А с чего ты думаешь, что народная фигуристка должна ходить прямо очень скромно? — неожиданно спросила мама. — Ты посмотри на всех знаменитых артистов, певцов, да и вообще на всех известных людей. Они не ходят как простой народ, наоборот, все в модных вещах. И правильно делают. Люди должны видеть, что если хорошо заниматься каким-либо делом, это должно повышать благосостояние человека. Поэтому, на мой взгляд, зря ты не хочешь надевать брючный костюм. С белой водолазкой и комсомольским значком ты смотрелась бы очень выгодно. Выглядела бы как этакая серьёзная девушка-комсомолка, спортсменка, которая уже чего-то добилась в спорте и жизни.
