Я тоже поднялась к себе. Шла медленно, по привычке опустив голову. На лестнице разминулась с Азурой, та окатила меня привычным тяжёлым взглядом, я в ответ чуть ссутулилась и прибавила шаг, как делала это тысячу раз.
Дождавшись, пока шаги Азуры стихнут за поворотом коридора, я заперла дверь на щеколду и привалилась к ней спиной.
Итак. Деньги.
Без них я ровно то же, чем была в прошлой жизни, послушная кукла с родословной вместо позвоночника. А мне нужны верная служанка и юрист, которые умеют держать язык за зубами.
Карманных денег у меня осталось… Я отыскала свой кошель на туалетном столике и пересчитала. Семь серебряных империалов и горсть медяков. На эту сумму мало что можно сделать, и точно не нанять нужных людей.
В прошлой жизни я спустила целое состояние на кружева, ленты и шелка, которые Мардин с таким удовольствием помогала мне выбирать. «Ой, Лея, ну посмотри, какая прелесть, тебе же так идёт!» И я покупала. Себе, ей, снова себе. А потом отец качал головой за ужином, цедя сквозь зубы что-то про мотовство и дурную кровь, хотя отродясь не видела, чтобы мама проматывала его деньги.
Красивая схема, если подумать. Мардин тратила мои деньги моими же руками, а я даже благодарила за компанию.
Я отлепилась от двери и подошла к туалетному столику. Верхний ящик поддался со знакомым скрипом. Внутри лежала шкатулка тёмного дерева, обитая потёртым бархатом, мамина. Я помнила её с тех времён, когда едва доставала макушкой до края стола, и мать, смеясь, поднимала меня на руки, чтобы я могла заглянуть внутрь.
Открыла.
На дне сиротливо лежали серебряная цепочка с крошечной подвеской в форме ландыша и пара серёг с мутноватыми аваинами, цвета лазурного озера Эстеваль. Всё остальное, кольца с сапфирами, жемчужное колье, золотой браслет с гравировкой, я подарила Мардин. Сама. По доброй воле. Потому что она так мило просила, а я так отчаянно хотела, чтобы хоть кто-то в этом доме смотрел на меня с теплотой.
Идиотка.
Я сжала цепочку в кулаке и закрыла глаза. Металл быстро нагрелся от ладони. Мама носила этот ландыш каждый день. Я помнила, как он покачивался у неё на груди, когда она наклонялась надо мной перед сном.
Продать его было бы… правильно. Разумно. Мёртвым всё равно, а живым нужны деньги.
Я разжала пальцы и посмотрела на подвеску. Крошечный серебряный цветок с тремя колокольчиками, каждый размером с рисовое зерно. Ювелирная работа тонкая, но серебро есть серебро. За него дадут от силы полтора империала.
Серьги лучше. Аваины, огранка старомодная, но камень есть камень. Империалов десять, если настоять на цене.
Двенадцать империалов. На юриста хватит. На остальные задумки нужно найти еще…
Я опустилась на колени перед кроватью и, вытянув руку, нащупала под матрасом тайник, о котором вспомнила. В девять лет я выпорола шов на нижней стороне матраса и спрятала туда записку от…
«Уходи, Лея…»
Сердце споткнулась, я зажмурилась и втянула в легкие воздух сквозь сжатые зубы.
Я ведь совсем забыла об этом.
Пальцы нащупали клочок бумаги, я достала его, но он раскрошился у меня в руке. Я уже даже не помню, что там было написано.
Поднялась на ноги и с тяжелым сердцем снова осмотрела комнату. Сундук с вышитым покрывалом, мамина работа. Трогать его я отказывалась даже мысленно. Медный подсвечник на подоконнике, копейки. Засушенная лаванда, ценность исключительно сентиментальная.
Зато в шкафу, за стопкой зимних платьев, обнаружилась вещь, о которой я забыла напрочь: небольшая брошь в виде стрекозы. Золото, эмаль, два крохотных изумруда вместо глаз. Бабушкина. Я спрятала её туда лет в пятнадцать, когда Мардин начала всё чаще «заглядывать» в мою шкатулку с комплиментами на языке и загребущими руками наготове.
Тогда я подумала, что прячу для нее подарок на какой-нибудь особый случай. Сейчас я подумала, что пятнадцатилетняя я была одновременно круглой дурой и неосознанным гением.
Стрекоза стоила дорого. Золото, камни, работа старого мастера. Империалов сорок, если торговаться. Пятьдесят, если скупщик разбирается в антиквариате и у него хватит совести заплатить честно. Хотя, совестливый скупщик в нижнем квартале — звучит как плохой анекдот. Но теперь я умею торговаться. Ведь каждый день во дворце был своего рода торгом с Лифасом.
Я завернула брошь и серьги в носовой платок, спрятала свёрток в тайник под матрасом. Цепочку с ландышем повертела в пальцах, потом медленно застегнула на шее. Холодное серебро легло точно в ямку между ключиц.
Её я оставлю себе.
Теперь вопрос, как выбраться из поместья. Азура следит за каждым моим шагом. В город меня одну отпускают, только если Виллария в настроении, а она в настроении примерно так же часто, как идёт снег в середине лета.
Но через три дня, если моя память о прошлой жизни верна, Мардин потащит меня на ярмарку в нижнем квартале. В той жизни она вытянула из меня деньги на развлечения. В этой она сама станет моим прикрытием.
Я села на край кровати, сложила руки на коленях и позволила себе улыбнуться. Губы слушались с трудом, будто мышцы отвыкли от этого движения.
Шестьдесят империалов. Примерно столько будет у меня через неделю, если всё пойдёт по плану. Смешная сумма для дочери рода Дэбрандэ. Смешная, но достаточная, чтобы начать менять свою жизнь к лучшему.
Снизу донёсся голос Мардин, она звала прислугу тем капризным, гнусавым тоном, от которого у горничных дёргался глаз.
Я убрала улыбку, расправила складки на платье и выпрямила спину. В зеркале напротив отражалась бледная, тихая девушка с опущенными плечами и кроткими глазами.
Прекрасно. Именно так и должно быть.
Потом я вспомнила про Астру.
Мамин подарок на моё десятилетие — серая в яблоках кобыла с привычкой искать в карманах сухари. Последний подарок.
В прошлой жизни Астру зарезали накануне совершеннолетия Мардин. Сестре взбрело в голову покататься на ней, она сунулась в денник с хлыстом, и кобыла закономерно цапнула её за руку. Рана была пустяковой, но Мардин визжала так, будто ей откусили руку по локоть. К вечеру Виллария отдала приказ. Я рыдала двое суток, пока отец не велел мне «заткнуться и вести себя достойно».
А сейчас Астра жива. И от этой мысли у меня снова перехватило дыхание.
Я быстро сменила платье на старую юбку для верховой езды и льняную блузу, волосы стянула в тугой узел. В коридоре было пусто — Азура ещё не вернулась. Выскользнув через боковую дверь, я привычным маршрутом побежала через яблоневый сад.
Конюшня встретила меня густым, лучшим на свете запахом сена и лошадиного пота. Старый конюх Бертам, дремавший у входа на перевёрнутом ведре, вскинулся:
— Леди Элея?
— Я хочу проехаться на Астре. Сама оседлаю, отдыхай. Если спросят — скажи, что поехала вдоль ручья.
Спорить с хозяйской дочерью он не стал и с облегчением осел обратно.
Астра стояла в крайнем деннике. Увидев меня, она подняла голову и потянулась тёплым бархатным носом к моей ладони. Я уткнулась лбом в её шею, вдыхая сладковатый запах шерсти, и закрыла глаза. Под щекой ровно билась жилка.
— Ты жива, моя хорошая. Жива.
Она фыркнула мне в волосы. Я тихо, хрипло рассмеялась.
Руки сами накинули уздечку и затянули подпругу, хотя я не седлала лошадь уже долгие годы.
За воротами я пустила её рысью, а скрывшись за холмом, перешла на галоп. Ветер ударил в лицо, выбивая слёзы. Мир сузился до стука копыт и мерного дыхания подо мной. Впервые за две жизни мне стало просто физически хорошо. Хотелось орать в пустое небо от пьянящего чувства свободы.
Ручей, разделявший наши земли и угодья виконта Морвана, показался через четверть часа. Мутный от весенних дождей, он бурлил в ложбине, где на нашем берегу до сих пор торчали остатки детского шалаша. Три кривые жерди, привязанные к старой иве. Наша с Кассией «суверенная территория».
Кассия Морван. Моя бывшая лучшая подруга. Человек, которого я вычеркнула из своей жизни из-за чужих интриг и собственной трусости. В груди заворочался тяжелый стыд. В детстве Виллария заставляла меня писать пустые, холодные ответы на её полные участия письма. Наша дружба умерла тихо, нас просто развело в стороны.
