«Когда пригрозят Лафалем, согласись».

— Может быть, вы правы, — сказала я.

Отец замер.

— Что?

— Может быть, мальчику действительно нужна военная дисциплина. Здесь его... — я сглотнула, заставив себя произнести это ровно, без дрожи, — здесь его балуют. А у Лафаля хотя бы порядок. Возможно, ему там будет лучше, чем здесь.

Я смотрела Глэю прямо в глаза. Каждое слово давалось мне с усилием, будто я выталкивала их из горла по одному, и каждое оставляло после себя привкус желчи.

Глэй молчал. Его лицо медленно менялось, проходя стадии: от ярости к недоумению, от недоумения к чему-то похожему на злобную, растерянную обиду. Он ждал, что я прогнусь. Что брошусь ему в ноги, зарыдаю, буду умолять, лишь бы Роэлз остался. В прошлой жизни именно так и было.

Но я стояла ровно и смотрела на него, и он видел, что я говорю серьёзно. Или, по крайней мере, верил, что вижу.

— Так тому и быть, — процедил он сквозь зубы.

Развернулся и вышел. Дверь грохнула так, что с полки посыпались флаконы.

Я стояла ещё несколько секунд, совершенно неподвижно, слушая, как его шаги удаляются по коридору. Потом мои колени подогнулись, и я вцепилась в подоконник. Из меня словно все силы вытянуло.

Зажмурилась, пытаясь выровнять дыхание. Перед глазами стояло лицо Роэлза, его рыжая макушка, его тёплые ладони, его привычка прижиматься щекой к моему плечу, когда ему страшно. И рядом, как на гравюре из плохого сна, холодный плац северной крепости, строй мальчишек с пустыми глазами, и генерал Лафаль, от одного имени которого у деда сжимались кулаки.

Я убрала волосы со лба, медленно выпрямила спину и открыла глаза.

Всё идёт как надо. Всё идёт по плану. Отказ от помолвки даст деду повод подать встречное прошение. Роэлз окажется у Клэйборна, а Глэй потеряет последний рычаг давления на меня. Я должна была довериться дедушке.

А тошнота, подступавшая к горлу при мысли о Лифасе, пусть останется при мне. Сейчас были дела поважнее.

Я встала и пошла одеваться. Откладывать парфюм для императора было чревато, а значит, нужно было срочно вытрясти сандаловое масло из поставщика, который безбожно срывал сроки.

Посланник Эстена оказался молодым подтянутым адъютантом с безупречными манерами и полным отсутствием собственного мнения о запахах. Я провела с ним два часа в салоне, составляя композицию на основе «Благородного тёмного» с усиленной базой кедра и ветивера, приглушив сильфий до едва уловимого шлейфа. Адъютант увёз флакон в бархатной коробке.

Отец написал отказ принцу, сухой и формальный. Я узнала об этом от Лирры, которая слышала, как он диктовал секретарю, чеканя каждое слово так, будто заколачивал гвозди в крышку гроба.

Виллария после отказа ходила по дому с лицом, на котором сменяли друг друга облегчение и ярость, причём ярость выигрывала с перевесом. Она потеряла невестку-принцессу, но приобрела повод ненавидеть меня ещё сильнее, а это, судя по всему, оказалось почти равноценной заменой.

Мардин, узнав об отказе, вышла из своей комнаты впервые за два дня и за ужином улыбалась так широко, что было видно задние зубы.

А я ждала. Каждое утро я ждала известий от деда. Каждый вечер проверяла почту. И каждую ночь просыпалась с колотящимся сердцем, прислушиваясь к звукам в коридоре, потому что Глэй пообещал отправить Роэлза к Лафалю, и я точно знала, что он способен сделать это молча, без предупреждения, просто усадив мальчика в экипаж ранним утром, пока все спят.

На второй день пришла записка от деда, короткая, в одну строку: «Прошение подано. Жди».

Я спрятала записку в шкатулку с маминым ландышем и впервые за двое суток выдохнула так, что расправились плечи.

На третье утро я проснулась с ощущением грядущей бури, ведь в этот день приезжают родственники Вилларии.

Я помнила этот день до мельчайших подробностей. В прошлой жизни он начался с визга и закончился моим изуродованным лицом.

В этой жизни мотивы у окружающих были другими, перекроенными моим отказом от помолвки, но ненависть Мардин, подогретая завистью, никуда не делась.

Лифас получил отказ, Мардин получила надежду, а я получила враждебность всей семьи разом. Для того, что Мардин задумала, ей хватило бы и меньшего повода.

К семи утра я была одета, причёсана и складывала в сумку записи по закупкам. План был прост: уехать до появления гостей, вернуться, когда они уберутся.

Я застёгивала сумку, когда дверь открылась.

Виллария стояла на пороге в утреннем платье, с ещё влажными после умывания висками и очень спокойным лицом. Слишком спокойным.

— Ты собираешься куда-то, — сказала она ровно.

— В лавки, матушка. Поставки, встречи с поставщиками, новая партия трав...

— Сегодня приезжает моя сестра с дочерями. Ты остаёшься дома.

— Матушка, у меня правда срочные...

— Элея. — Она шагнула в комнату, прикрыв за собой дверь, и её голос стал тише. — Ты остаёшься. Это гости семьи. Твоё отсутствие будет выглядеть, как пощёчина моей сестре. После всего, что ты устроила с помолвкой, нам хотя бы перед родственниками нужно выглядеть нормальной семьёй.

— Поставщики ждали меня неделю. Я могу вернуться к обеду...

— Роэлз тоже остаётся дома.

Она сказала это мягко, почти между делом, и посмотрела мне прямо в глаза.

Я поняла. Если я уеду, Роэлз останется один среди гостей Вилларии, без меня. С племянницами, которые таскали его за волосы, прятали книги и однажды заперли в чулане на два часа, потому что «смешно».

Я медленно расстегнула сумку и положила её на стол.

— Хорошо, матушка. Остаюсь.

Виллария кивнула, развернулась и вышла. Дверь закрылась бесшумно.

Я опустилась на кровать и сжала руки. Пальцы заныли. Ладно. Я знала, что будет дальше. В прошлой жизни я тоже осталась, тоже сидела за столом, тоже терпела. И заплатила за это лицом.

Гости приехали к полудню.

Сестра Вилларии, Ренита, оказалась точно такой, какой я её помнила: крупная, громкоголосая женщина с привычкой хохотать после каждой собственной фразы, будто сама себя находила невероятно остроумной.

С ней приехали две дочери, Иветта и Лоренна, обе чуть младше Мардин. У обеих были одинаковые мелкие цепкие глаза и одинаковая манера оглядывать комнату, оценивая стоимость каждого предмета.

Ренита обняла Вилларию на пороге, звонко расцеловала в обе щёки и тут же, обернувшись ко мне, окинула взглядом от причёски до туфель.

— Так вот она! Которая принцу отказала! — протянула она, растягивая слова. — Ну-ну. Хорошенькая. Бледненькая только, будто месяц на солнце не выходила. Ты, душечка, понимаешь, от чего отказалась?

— Элея много работает в помещении, — вставила Мардин, спускаясь по лестнице. Её голос звучал мягко, сочувственно, что означало ровно обратное. — В своей лавке. Она ведь торгует парфюмами.

— Торгует? — Иветта приподняла бровь. — В смысле, прямо сама? За прилавком?

— Да что ты, за прилавком у неё служанка, — Мардин покачала головой. — Элея руководит. Из подсобки.

Лоренна фыркнула. Ренита хохотнула.

Я улыбнулась, кивнула гостьям и предложила пройти в столовую.

За обедом я сидела между Роэлзом и отцом. Напротив устроились гостьи, по обе стороны от Мардин, и втроём они образовали маленький, плотный кружок, из которого то и дело доносился сдавленный смех.

— А правда, — Иветта понизила голос, но ровно настолько, чтобы я слышала каждое слово, — что Элею видели одну в трактире? С каким-то мужчиной? — Она сделала паузу и положила вилку. — Ну, она ведь ездит повсюду без сопровождения. Вот люди и подумали всякое.

— В каком трактире? — спросила Лоренна с горящими глазами.

— Да я точно знаю, в каком-то на окраине, — Иветта пожала плечами. — Мардин рассказывала, что ей рассказали...

— Иветта, — я подняла голову и посмотрела ей в глаза. Она осеклась.

— Я езжу по делам, потому что мои дела требуют моего присутствия, — сказала я ровным тоном. — А что касается слухов: содержанки обычно носят чужие украшения. Я ношу фамильное серебро и зарабатываю сама. Возможно, людям, которые распускают эти истории, просто скучно жить.