Лиф был простым и строгим, с закрытым горлом и длинными, узкими рукавами, но ткань облегала фигуру точно, без единой лишней складки. Юбка падала мягкими, текучими линиями, без рюшей, без оборок, без единого банта. По нижнему краю рукавов и подолу шла тончайшая вышивка серебряной нитью, еле заметная при обычном свете, но вспыхивавшая холодным мерцанием при огнях. Мадам Элле вышила мелкие колокольчики сильфия, повторяющие форму настоящих цветов с такой точностью, что хотелось потрогать.

Идеально. С моими белыми волосами и бледной кожей это платье превращало меня в ппрекрасного призрака зимней ночи, явившийся посреди осеннего бала.

Я убрала платье обратно в свёрток и поехала домой.

Поместье встретило меня привычным хаосом. Виллария металась по дому, отдавая распоряжения. Мардин визжала из своей комнаты, требуя горничную, потому что шпилька выскочила из причёски и «всё пропало, абсолютно всё». Глэй сидел в кабинете с закрытой дверью, вероятно, прячась от женской истерики, которая в день бала достигала масштабов стихийного бедствия.

Я поднялась к себе, закрыла дверь и начала переодеваться. Лирра помогла с платьем, застегнула крючки на спине, расправила подол. Волосы я уложила просто: гладко зачёсанные назад, собранные в низкий узел на затылке, без единого украшения, кроме маминого серебряного ландыша на шее. Нанесла каплю «Нежной леди Клэйборн» на запястья и за уши.

Посмотрела в зеркало. Бледное серебро платья, белые волосы, голубые глаза, тонкая серебряная цепочка с крошечным цветком на груди. Просто. Холодно. Непохоже на всё, что обычно носили девушки моего возраста.

Именно так и нужно.

Я расправляла складки на платье, когда дверь распахнулась. Без стука, разумеется. Виллария влетела в комнату, как вихрь, с красными пятнами на скулах и бешеными глазами.

— Элея! — выпалила она, остановившись посреди комнаты. — До меня дошли слухи, что ты ведешь себя, как распутница! Мне рассказали, что тебя видели с каким-то оборванцем в трактире, вдвоём, за закрытой дверью! Это правда?!

Риган. Трактир «Три ступени». Кто-то видел, кто-то рассказал, кто-то передал. Или Виллария выдумала повод из воздуха, надеясь, что я испугаюсь и начну оправдываться.

Я посмотрела на неё в зеркало, поправляя ландыш на цепочке.

— У этих слухов доказательств быть просто не может, матушка, — ответила я ровно, — потому что ничего подобного не случалось. Мне жаль, что кто-то тратит ваше время на пустые сплетни.

Виллария стояла, стиснув кулаки, и я видела, как её грудь вздымается от тяжёлого, сдерживаемого дыхания. Она хотела скандала. Хотела загнать меня в угол перед балом, чтобы я приехала во дворец с красными глазами и опущенными плечами, покорная и сломленная.

Я повернулась к ней.

— Мне нужно закончить сборы, матушка. Мы ведь выезжаем через час?

Её губы побелели. Несколько секунд она стояла неподвижно, буравя меня взглядом, потом развернулась и вышла, хлопнув дверью с такой силой, что задребезжало зеркало на стене.

Лирра, пережидавшая визит за шкафом, вышла и молча продолжила поправлять на мне платье.

Перед самым выездом я зашла к Роэлзу.

Он лежал в кровати, укутанный одеялом по подбородок, с видом глубоко больного человека. На тумбочке стоял стакан воды и тарелка с надкусанным печеньем. Увидев меня, он подмигнул, быстро и воровато, убедившись, что няня, сидевшая в углу с вязанием, смотрит в другую сторону.

— Как здоровье, Роэлз? — спросила я громко, для няни.

— Плохо, — простонал он с таким трагизмом, что я едва сдержала улыбку. — Голова болит. И живот. И ноги.

— Бедный мой. Отдыхай. Я привезу тебе что-нибудь вкусное.

Он снова подмигнул. Я наклонилась и поцеловала его в лоб, горячий от одеяла, а вовсе не от температуры.

В прошлой жизни Роэлз поехал на бал. Мардин отчитала его перед гостями за то, что он наступил ей на подол во время танца. Он убежал в сад и просидел там час на холоде, пока его не нашёл лакей. А когда вернулся, Виллария влепила ему пощёчину в коридоре, за то, что «опозорил семью».

В этой жизни он лежал в тёплой кровати с печеньем и планировал, судя по хитрым глазам, дочитать атлас с картами далёких земель, пока взрослые будут заняты.

В экипаж мы сели вчетвером. Глэй, хмурый и потный в парадном сюртуке, от которого у него, судя по красным ушам, чесалась шея. Виллария, безупречная, в тёмно-бордовом платье с закрытым лифом и рубиновыми серьгами, с лицом, которое она умела делать спокойным и величественным даже после часа истерики. Мардин, сияющая в золотом платье с совершеннолетия, которое модистка подогнала для бала, добавив более длинный шлейф и новый корсаж. И я, серебристая, тихая, прижавшаяся к стенке экипажа.

Мардин бросила на меня один взгляд, когда я садилась, и её глаза сузились. Она ожидала увидеть серую мышь в тёмно-синем платье, а увидела что-то, что ей сразу категорически не понравилось, хотя она сама, вероятно, ещё не могла объяснить почему.

Дорога до дворца заняла чуть больше часа. Мардин болтала. Виллария давала ей последние инструкции: с кем здороваться, кого избегать, как отвечать на комплименты. Я молчала и смотрела в окно, на проплывающие огни столицы, и мысленно перебирала каждый шаг сегодняшнего вечера.

Императорский дворец горел тысячами огней.

Фасад из белого мрамора, подсвеченный факелами, казался раскалённым изнутри. Широкая лестница, покрытая красной ковровой дорожкой, вела к парадным дверям, распахнутым настежь. У входа стояли гвардейцы в парадных мундирах с золотым шитьём, неподвижные, как статуи. Экипажи выстроились в длинную очередь, и лакеи открывали дверцы, помогая дамам спуститься на мостовую.

Бальный зал был огромным. Высокие сводчатые потолки, расписанные фресками, хрустальные люстры, отбрасывающие радужные блики на мраморный пол. Колонны из тёмного камня обвиты гирляндами из живых цветов. Оркестр на галерее настраивал инструменты, и лёгкие, прозрачные звуки скрипок плыли над головами гостей.

Людей было много. Сотни. Парадные мундиры, шёлковые платья, блеск драгоценностей, шорох вееров, гул голосов. Столичная знать во всей красе: графы, виконты, бароны, генералы, чиновники высших рангов, их жёны, дочери, вдовы. Воздух пах дорогими духами, свечным воском и тем особым, густым ароматом власти, который состоит из равных частей уверенности, тщеславия и страха.

Император Эстен появился на возвышении в дальнем конце зала ровно в восемь. Высокий, сухощавый, со светлыми, начинающими седеть волосами и лицом, которое могло бы быть красивым, если бы улыбалось хоть раз в десятилетие. Он произнёс короткую приветственную речь, сухую и формальную, которую выслушали стоя и в молчании.

За его правым плечом стоял Дэйрон. Тень императора. В чёрном мундире без единого украшения, кроме серебряной застёжки с драконьим когтём. Его тёмные глаза медленно обводили зал, и от этого тяжелого цепкого взгляда, казалось, что температура в помещении упала на градус.

А по левую руку от императора стоял Лифас.

Мир вокруг меня замедлился.

Наследный принц. Высокий, стройный, с длинными, почти белыми волосами, свободно падающими на плечи белого парадного мундира с золотым шитьём. Голубые глаза, светлые до прозрачности, как осколки зимнего неба. Черты лица тонкие, правильные, унаследованные от отца, но мягче, моложе, и от этой мягкости они казались ещё опаснее, потому что за ними пряталась жестокость, которую я испытала на себе.

Он стоял, чуть откинув голову, с лёгкой, рассеянной полуулыбкой, и его глаза скользили по залу с ленивым интересом.

Мои пальцы сжались в кулаки. Ногти впились в ладони так глубоко, что я почувствовала тупую боль. Внутри поднялась волна, горячая, чёрная, густая, от которой зашумело в ушах и сжало горло.

Вот он. Человек, который взял меня в жёны, как племенную кобылу ради крови и родословной. Который унижал, ломал, использовал. Который отравил моего ребенка. Который стоял на помосте и смотрел сверху вниз, пока топор опускался на мою шею.