— У Мардин грандиозный праздник. У меня грандиозная головная боль, — ответила я, спешиваясь. — Кассия, у меня для тебя кое-что.

Я достала из сумки флакон и протянула ей. Кассия взяла его двумя пальцами, повертела, прочитала надпись на аккуратной этикетке, выведенную рукой Марги: «Нежная леди Клэйборн. Парфюмерный дом Элвери».

— Красивое название, — сказала Кассия. — Это из наших цветов?

— Из ваших цветов. Попробуй.

Кассия откупорила пробку и поднесла к носу. Несколько секунд молчала, прикрыв глаза, и я видела, как её брови чуть приподнимаются, а губы складываются в одобрительной улыбке.

— Хорошо, — произнесла она наконец. — По-настоящему хорошо. Мягкий, тёплый, и эта сладость из сильфия… она здесь совсем по-другому звучит, чем в чистом виде.

— Мы добавили ирисовый конкрет.

Кассия аккуратно закупорила флакон и убрала во внутренний карман.

— Сколько цветов ушло?

— Два мешка на один флакон концентрата.

Кассия присвистнула.

— Два мешка. При нашем урожае это… — она прикинула в уме, — около тридцати флаконов концентрата за сезон, если отдавать все срезы. Маловато.

— Для масла, да. Но я собираюсь продавать готовый парфюм, Кассия. Одного флакона концентрата Марге хватает на пятьдесят флаконов парфюма. Тридцать концентратов за сезон, это полторы тысячи флаконов готового продукта.

Кассия подняла бровь.

— Полторы тысячи. И сколько за флакон?

— Десять золотых империалов. Пока это новинка и эксклюзив парфюмерного дома, цену можно ставить высокую. Столица любит платить за то, чего больше ни у кого нет.

В карих глазах Кассии отразился деловой интерес.

— Полторы тысячи флаконов по десять империалов, — произнесла она медленно. — Пятнадцать тысяч за сезон. Минус себестоимость, работа Марги, флаконы, упаковка. Скажем, чистыми тысяч десять. Из цветов, которые мы раньше выбрасывали.

— Из цветов, которые вы раньше выбрасывали, — подтвердила я.

Кассия помолчала. Потом усмехнулась, коротко, одним уголком рта.

— Ладно, Клэйборн, — сказала она. — Ты меня убедила. Обсудим условия на этой неделе. А сейчас пойдём, твоя серая скучает.

Мы перешли ручей вброд и поднялись к конюшням Морванов. Астра стояла в просторном деннике, чистая, сытая, с блестящей шерстью. Увидев меня, она подняла голову и тихо заржала, ткнувшись носом мне в ладонь.

— Привет, девочка, — прошептала я, прижавшись щекой к её тёплой шее. — Скучала?

Она фыркнула мне в волосы, как делала всегда, и от этого привычного жеста что-то внутри наконец отпустило, хотя бы ненадолго.

— Её Торвис балует, — сообщила Кассия, привалившись к стенке денника. — Двойная порция овса каждый вечер. По-моему, она тут располнела.

Я рассмеялась. Погладила Астру по крупу, проверила копыта, убедилась, что с ней всё в порядке. Потом обернулась к Кассии.

— Спасибо.

— Хватит меня благодарить, — привычно отмахнулась она. — Лучше скажи, готова ты к сегодняшнему вечеру?

— Готова. Настолько, насколько можно быть готовой к собственному кошмару.

Бал начался в восемь вечера.

Большой зал поместья Дэбрандэ, обычно полутёмный и пахнущий сыростью, сегодня горел сотнями огней. Виллария расщедрилась на магические кристаллы и расставила их повсюду: в канделябрах, в настенных бра, в напольных подсвечниках. Свет заливал зал тёплым, золотистым потоком, маскируя потёртые гобелены и выщербленный паркет. Цветы всё-таки привезли, белые лилии, и они стояли в высоких вазах вдоль стен, наполняя воздух тяжёлым, приторным ароматом.

Гости прибывали неспешно. Местное дворянство: пара баронов с жёнами, виконт Тарнесс с семьёй, престарелая графиня Дольм, которая приезжала на каждое мероприятие в округе исключительно ради сплетни. Человек тридцать, может, чуть больше. Зал, рассчитанный на сотню, выглядел полупустым, и я видела, как Виллария стискивает веер с такой силой, что костяные пластины трещат.

В прошлой жизни она тоже злилась. Рассылала приглашения по всей провинции, а приезжала треть. Для семьи Дэбрандэ, с их скромным баронским титулом и мутной репутацией, это было потолком. Но Виллария мечтала о большем, всегда мечтала, и каждое пустое кресло в зале было для неё личным оскорблением.

Мардин стояла в центре зала и выглядела так, как хотела выглядеть: ослепительно. Платье цвета расплавленного золота, расшитое мелким жемчугом, облегало её фигуру, подчёркивая каждый изгиб. Рыжие волосы уложены в высокую, сложную причёску, скреплённую шпильками с крошечными рубинами. На шее сверкало ожерелье, которое Виллария заказала у лучшего ювелира. Мардин сияла, улыбалась, принимала комплименты и выглядела абсолютно, безоговорочно счастливой.

Я стояла у стены, в своём тёмно-синем платье, с серебряным ландышем на шее и каплей «Нежной леди Клэйборн» на запястьях. Наблюдала.

В прошлой жизни я бы сейчас мучилась от зависти и чувства собственной неполноценности. Стояла бы в углу, сутулясь, пряча глаза, мечтая быть хоть чуточку такой же яркой, как Мардин. Считала бы ресницы на своих туфлях и ненавидела себя за то, что родилась такой бледной, такой тихой, такой незаметной.

Какой же я была внушаемой дурой.

Ближе к девяти Глэй поднялся с бокалом в руке и постучал по нему ложечкой. Гул голосов стих. Виллария встала рядом с мужем, положив руку ему на локоть. Мардин стояла чуть впереди, сложив руки перед собой, с выражением скромного достоинства, которое она, вероятно, репетировала перед зеркалом всю неделю.

— Дорогие гости, — произнёс Глэй, и его голос, обычно грубый и рявкающий, сегодня звучал торжественно, почти мягко. — Благодарю вас за то, что разделяете с нами этот радостный день. Моя… — он запнулся на секунду, — моя дочь Мардин сегодня вступает в совершеннолетие. И в честь этого знаменательного события я хочу сделать объявление.

Он откашлялся и расправил плечи.

— С сегодняшнего дня я официально признаю Мардин своей законной дочерью и даю ей право носить фамилию Дэбрандэ.

По залу пронёсся шёпот. Тихий, осторожный, как шелест сухих листьев. Я стояла у стены и смотрела на лица гостей. Удивление, у некоторых плохо скрываемое. Быстрые, косые взгляды в мою сторону, тут же отведённые. Графиня Дольм подняла лорнет и уставилась на Мардин с выражением, которое лучше всего описывалось словом «любопытство», хотя, учитывая её возраст и характер, «злорадство» подошло бы точнее.

Баронесса Вальт наклонилась к мужу и прошептала что-то, после чего оба синхронно посмотрели на меня с одинаковым выражением сочувственного ужаса. Виконт Тарнесс сделал глоток из своего кубка, и его брови поднялись так высоко, что почти исчезли под париком.

Мардин стояла рядом с Глэем, и на её лице сияла улыбка такой ослепительной, торжествующей радости, что от неё можно было зажечь ещё сотню свечей. Она дождалась. Она получила то, ради чего Виллария годами плела интриги и строила планы. Фамилия Дэбрандэ, законный статус, официальное признание.

Виллария стояла позади мужа с идеально спокойным лицом, и только я, знавшая её достаточно хорошо, могла заметить крошечную, победную искру в её светлых глазах.

А я стояла у стены. С каменным лицом. С ландышем матери на шее. И вспоминала.

В прошлой жизни я стояла на этом же месте, в этом же зале, и улыбалась. Я улыбалась, потому что думала, что это нормально. Что семья так и устроена. Что Мардин заслуживает этого. Что отец знает лучше. Что мачеха хочет как лучше.

Какой же я была бесконечной дурой.

Мардин относилась ко мне «хорошо» через раз. Могла обнять утром и подставить подножку вечером. Могла часами болтать со мной по душам, а назавтра высмеять перед гостями. И я каждый раз прощала, потому что «ну она же моя сестра», потому что «у неё просто такой характер».

Я стояла у стены, смотрела на ликующую Мардин Дэбрандэ и ощущала внутри только гладкую, прохладную тишину. Моё наследство было при мне. Лавки мои. Салон мой. Аромат, который я создала из выброшенных цветов, стоил дороже, чем всё ожерелье на шее сестры. А фамилия Дэбрандэ, которую Глэй с таким пафосом только что вручил Мардин, через считаные дни перестанет иметь ко мне какое-либо отношение.