Подготовленные слова рассыпались, как карточный домик, и из-под них полезло то, что я прятала так глубоко, что сама забыла, где оно лежит. Я прикусила нижнюю губу, зажмурилась, и горячая, злая слеза скатилась по щеке.

Дед шагнул вперёд. Одно мгновение его лицо было каменным, в следующее оно изменилось. Будто кто-то провернул ключ в замке, и за тяжёлой, запертой дверью обнаружилось то, что он прятал, вероятно, все эти восемь лет. Тревога, живая и острая, мгновенно состарившая его ещё на пять лет.

— Что случилось? — спросил он, и его голос изменился, стал жёстче, требовательнее, голос командира, привыкшего получать ответы быстро и чётко.

— Ничего, — я сглотнула и подняла на него мокрые глаза. — Ничего плохого. Просто… я очень давно хотела вас увидеть. Но всё время боялась, что вы откажете.

— Откажу? — он повторил это слово так, будто оно было на чужом языке и он пытался разобрать его значение.

— Мне говорили, что я вам… что вам всё равно. Что вы устали от обязательств и…

Я не договорила.

Дед сделал два шага, наклонился и обхватил меня руками. Его объятие было совершенно непохоже на всё, к чему я привыкла. Грубое, сильное, неловкое, объятие человека, который делает это крайне редко и оттого вкладывает в каждый раз слишком много. Его широкие ладони легли мне на спину, и от него пахло дымом, лошадиным потом и сухой кожей, запахом поместья, в котором прошло моё раннее детство.

— Внученька моя, — произнёс он хрипло, и его голос, только что бывший жёстким и требовательным, вдруг треснул на последнем слоге.

Я вцепилась в его сюртук и уткнулась лицом ему в грудь. Стиснула зубы, давя рвущийся наружу всхлип. Он прижимал меня к себе так крепко, что было трудно дышать, и от этого становилось легче, как бы нелепо это ни звучало.

Минуту мы стояли молча. Потом он отстранился, держа меня за плечи на расстоянии вытянутых рук, и посмотрел мне в лицо. Его серо-голубые глаза были сухими, но покрасневшими по краям, и морщины вокруг них сжались так, будто каждая линия причиняла ему физическую боль.

— Кто тебе это говорил? — спросил он тихо. — Кто сказал, что мне всё равно?

— Это сейчас неважно, дедушка.

— Важно, — отрезал он. — Но ладно. Потом.

Он усадил меня обратно в кресло, налил воды из графина и протянул стакан. Потом сел напротив. Некоторое время мы просто сидели, привыкая друг к другу. Он смотрел на меня, и я видела, как его глаза снова и снова возвращаются к моим волосам, к моему лицу, к моим рукам, будто он сверял меня с той десятилетней девочкой, которую видел в последний раз, и находил, и терял, и снова находил.

— Ты так похожа на Элвери, — произнёс он наконец, и его голос смягчился на имени дочери. — Когда ты вошла, я подумал…

Он осёкся, махнул рукой, будто отгоняя мысль.

— Расскажи мне, — сказал он просто. — Расскажи, как ты живёшь.

И я рассказала, осторожно подбирая слова обо всем, что сама считала важным. Конечно, многое я от него утаила, но только для того, чтобы он не волновался лишний раз.

Дед слушал молча, явно оценивая оперативную обстановку. Его лицо мрачнело с каждой минутой, но он ни разу меня не перебил.

— До меня доходили слухи, — произнёс он, когда я замолчала. — Обрывочные. Прислуга болтает, соседи перешёптываются. Я слышал, что с тобой обходятся… скверно.

— Это правда лишь отчасти.

Он посмотрел на меня, и в его глазах я увидела то, чего ожидала увидеть меньше всего: вину.

— Я получал от тебя письма, в которых ты писала, что всё хорошо. Что ты счастлива. Что у тебя прекрасные отношения с семьёй и ты благодарна мачехе за заботу. Я перечитывал их и говорил себе: значит, слухи преувеличены. Значит, девочка сама так решила. Значит, она выросла и ей больше нет дела до старика.

Да, я помню, как писала это.

— Я… я просто писала, как было велено. Мне было десять, потом двенадцать, потом четырнадцать, и каждый год я всё больше верила, что вам действительно всё равно. Простите.

Он тяжело выдохнул, запустив пальцы в коротко стриженные седые волосы.

— Мне прощать тебя не за что. Это я… Я позволил какой-то бабе отрезать меня от собственной внучки парой выдуманных писем.

Мы замолчали из-за чего стало слышно, как потрескивают поленья в камине и тикают напольные часы в углу.

— Есть ещё кое-что, — сказала я. — Отец собирается удочерить Мардин.

Дед поднял голову.

— Повтори.

— Он хочет дать Мардин фамилию Дэбрандэ. Официально. До её совершеннолетия, которое состоится через две недели.

Лицо Диваля Клэйборна окаменело. Я видела, как его челюсть сжалась, как побелели костяшки пальцев на подлокотниках кресла, как кожа на скулах натянулась так, что проступила сетка мелких сосудов.

— Мардин, — произнёс он сцепив зубы. — Дочь Волгри. Безродная приживалка, которую Виллария притащила в дом моей дочери. Глэй хочет уравнять её с тобой. С наследницей крови Клэйборнов и Драгларов.

— Именно так.

Дед медленно поднялся из кресла, словно старый медведь, которого разбудили, когда будить категорически не следовало. Он подошёл к камину и упёрся ладонями в каминную полку. Его широкая спина была напряжена так, что сюртук натянулся на лопатках.

— В прошлой… — я осеклась и поправилась: — Если это произойдёт, Мардин получит статус, равные со мной права, и юридическое основание претендовать на любое имущество семьи.

Дед молчал. Его пальцы сжимали каминную полку с такой силой, что я слышала тихий скрип дерева.

— Глэй знает, что удочерение Мардин для высшего света равнозначно плевку на могилу моей дочери? — спросил он, развернувшись.

— Конечно, знает, дедушка. Ему всё равно. Наверное, он так их любит, что на все готов.

— А ты, значит, стала ненужной.

— Я только что отвоевала приданное мамы. Сам как думаешь?

Дед посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом. Потом решительно кивнул.

— Пусть удочеряет, — произнёс он, и в его голосе зазвучала каленая сталь. — Это его род. Его право. Хочет набить свой курятник приживалками, ради бога.

Он замолчал. Долго стоял у камина, глядя в огонь, и я видела, как его губы шевелятся, будто он разговаривал сам с собой. Наконец развернулся и посмотрел на меня.

— Раз Глэй так хочет сделать Мардин Дэбрандэ, — произнёс он медленно, отчеканивая каждое слово, — я хочу, чтобы ты стала Клэйборн.

Я уставилась на него. Слова дошли до сознания с запозданием, будто я услышала их через толщу воды, и несколько секунд просто сидела, пытаясь уложить в голове то, что он только что сказал.

— Но дедушка… Я могу просто уйти и…

— Ты совершеннолетняя и вольна распоряжаться своим капиталом, Элея, но принадлежность к семье — это политика, — произнёс Диваль, и в его голосе зазвучал металл. — Если ты просто уйдёшь, Глэй поднимет вой о непочтительной дочери, опозорившей его. Но я приму тебя обратно в свой род. Юридически это оформляется как возвращение в родовую линию по крови матери. Я, как глава рода, подам прошение самому Императору о признании тебя моей прямой наследницей. И против моего слова Глэй не посмеет пискнуть. Ты станешь Элеей Клэйборн. И пусть Дэбрандэ хоть десять Мардин удочеряет, оскорбление сильнее, чем получит, он нанести уже не сможет.

Я открыла рот. Закрыла. Снова открыла. Мои глаза, наверное, были размером с чайные блюдца. Дедушка позволил себе мрачную, короткую усмешку.

— Что, внученька, тебе нечего сказать?

— Я… я этого не ожидала, — честно призналась я.

— А я этого давно желал.

Я опустила глаза на свои руки. Элея Клэйборн. Фамилия матери. Единственная наследница графства Клэйборн. Фамилия, которая в империи значила больше, чем любой баронский титул. Это был ответ на всё, что отец пытался у меня отнять, и одновременно это был плевок ему в лицо, такой же публичный и оглушительный, как его удочерение Мардин.

Но радость, вспыхнувшая внутри, тут же наткнулась на острый, холодный край.

— Роэлз, — сказала я.

— Что Роэлз?

— Мой брат. Ему восемь лет. Виллария ломает его каждый день, дедушка. Он худеет, плохо спит, боится собственной матери. Если я уйду из дома Дэбрандэ, он останется с ними один. Я его бросить просто не могу.