— Лирра, я буду с тобой откровенна. Мне нужна личная служанка, которая будет служить мне и только мне. В этом доме есть люди, которые будут пытаться тебя подкупить, запугать или переманить на свою сторону. Если ты согласишься работать у меня, я буду платить тебе хорошо и обращаться справедливо. Взамен я прошу одно: преданность.

Лирра слушала, чуть наклонив голову, и я видела, что она принимает мои слова всерьёз.

— Я понимаю, леди Элея, — ответила она ровно. — Госпожа Берниль предупредила меня, что в вашем доме… непростая обстановка. Я согласна на ваши условия.

— Тогда первое и самое важное. Любые напитки, которые предназначены для меня, ты готовишь лично. Сама. Чай, воду, отвары, что угодно. Из своих рук в мои. Еду мою ты получаешь только от кухарки и приносишь мне сама. Если кто-то, и я имею в виду кого угодно, от служанки до хозяйки дома, попросит тебя передать мне блюдо или питьё, от которого ты на секунду отвернулась, ты его выливаешь и готовишь заново. Ясно?

Лирра на секунду замерла. По её лицу прошла тень, быстрая, как облако по полю, и я поняла, что она сообразила. Девушка была далека от глупости. Она кивнула.

— Ясно, леди Элея. Я поняла вас.

— Хорошо, — я протянула ей руку. — Добро пожаловать.

Она пожала мою руку крепко, по-деловому, и в этом рукопожатии было больше честности, чем во всех словах, которые Виллария произносила за обеденным столом на протяжении шести лет.

Лирра ещё распаковывала свои вещи в каморке рядом с моей спальней, которую я отвоевала у кладовки, когда внизу хлопнула дверь.

Через десять минут в мою комнату без стука вошла Виллария. Увидела Лирру, которая вешала своё запасное платье на крючок у двери, и остановилась.

— Это что? — спросила мачеха, и каждая буква этого короткого вопроса была заточена до остроты.

— Это Лирра, моя новая личная служанка, — ответила я, продолжая сидеть на кровати с книгой на коленях.

— Твоя личная… — Виллария перевела взгляд с Лирры на меня, и в её глазах сверкнуло понимание. — Откуда у тебя деньги на найм прислуги, Элея?

Я подняла глаза от книги и улыбнулась. Мягко, спокойно, чуть загадочно. Просто улыбка, за которой мачеха могла прочитать всё, что хотела, и ничего конкретного.

— Это мои личные средства, матушка.

— Какие личные средства? У тебя карманных денег едва хватает на ленты!

Я продолжала улыбаться. Молча. И от этого молчания и этой улыбки Виллария побагровела так, как я прежде видела только у Глэя.

— Мардин сказала, что эту девушку прислала Кассия Морван, — процедила мачеха, понизив голос до опасного полушёпота. — Я запретила тебе общение с этой семьёй, Элея.

Так вот откуда ветер. Мардин. Служанка приехала на экипаже с гербом Морванов, и сестра, разумеется, засекла его в окно. Предсказуемость Мардин в какой-то момент перестала раздражать и начала забавлять. Она доносила на меня с энтузиазмом почтового голубя, который вообразил, что его за это покормят.

— Матушка, я наняла служанку на собственные деньги через рекомендацию знакомых, — ответила я, закрывая книгу. — Это моё право. Если вы считаете иначе, мы можем обсудить это с отцом, когда он вернётся.

Упоминание Глэя сработало. Виллария знала, что муж после сцены за ужином находился в том хмуром, неопределённом состоянии, когда он мог принять любую сторону, и она предпочитала не рисковать.

Она постояла ещё секунду, буравя Лирру взглядом, будто пыталась силой воли выжечь на ней клеймо, потом развернулась и вышла.

Лирра выждала несколько секунд и повернулась ко мне. На её широком лице читался один-единственный вопрос.

— Да, — сказала я. — Здесь всегда так. Привыкнешь.

— Привыкну, леди Элея, — ответила Лирра с такой будничной интонацией, будто речь шла о сквозняке из окна, а не о хозяйке дома, которая только что смотрела на неё с откровенной ненавистью.

Мне она определённо нравилась.

Глэй вернулся к ужину. Тяжело сошёл с лошади, отдал поводья конюху и прошёл в дом, бросив на ходу, чтобы ему принесли еду в кабинет. Выглядел он усталым и злым, и прислуга шарахалась от него, как от грозовой тучи.

Ужин прошёл без него, в непривычной тишине. Виллария ела молча, бросая на меня короткие, острые взгляды. Мардин, почуяв, что расстановка сил за столом снова сместилась, тоже притихла. Роэлз ковырял кашу ложкой и украдкой улыбался мне.

Я дождалась, пока все разойдутся. Виллария увела Мардин в малую гостиную, Роэлз ушёл к себе, и дом постепенно затих, только в кабинете Глэя горел свет и доносился приглушённый звон посуды.

Я постучала в дверь кабинета.

— Войди, — буркнул отец.

Отец сидел за массивным столом, перед ним стояла тарелка с остатками ужина и стакан воды. Он поднял на меня хмурый, недовольный взгляд.

— Чего тебе, Элея?

— Мне нужно с вами поговорить, отец. Наедине.

Он откинулся на спинку кресла и скрестил руки на груди. Его рыжие, поредевшие волосы были растрёпаны, на лбу блестела испарина.

— Виллария мне уже всё рассказала, — буркнул он. — Служанку наняла. Деньги непонятно откуда. С Морванами якшаешься, хотя тебе запретили. И вот ещё что, — он наклонился вперёд, — она говорит, ты угрожала ей судом. Это правда?

— Я сказала, что обвинения в распутстве без доказательств, произнесённые при свидетелях, подпадают под уложение о чести рода. Это факт, а не угроза.

Глэй поморщился.

— Откуда у тебя деньги на служанку?

— Я продала одно из старых украшений, — ответила я равнодушно. — Бабушкину брошь. Она всё равно лежала в шкафу без дела.

Отец побагровел.

— Ты продала фамильные…

— Мои, отец. Бабушка подарила их маме, мама оставила их мне. Это моя собственность.

Он открыл рот, закрыл. Я видела, как слова «фамильная ценность» и «твоя собственность» столкнулись в его голове и застряли, потому что оба утверждения были правдой, и второе перевешивало первое.

Я достала из поясной сумки сложенное письмо и положила его на стол перед ним.

— Прочитайте. Пожалуйста.

Глэй уставился на бумагу, потом на меня, потом снова на бумагу. Сломал печать с видимой неохотой, развернул лист и начал читать.

Я стояла и смотрела, как меняется его лицо. Краска, залившая шею и скулы, медленно отступала. Кожа бледнела, как бледнеет воск, когда из-под него убирают огонь. К середине письма его пальцы, сжимавшие край листа, слегка дрожали. К концу он побелел так, что веснушки на переносице проступили яркими, отчётливыми пятнами.

Он дочитал. Положил письмо на стол. Медленно поднял на меня глаза.

Его взгляд потемнел, как небо перед грозой. В нём бурлило столько всего, ярость, страх, обида, унижение, что я на секунду ощутила почти физический напор, будто стояла на ветру. Но крика я ждала напрасно. Глэй молчал. Долго, тяжело, перемалывая что-то внутри.

— Тальвер, — произнёс он наконец, и имя юриста прозвучало, как ругательство.

— Тальвер, — подтвердила я.

— Канцелярия опекунского надзора, — он ткнул пальцем в строчку письма. — Ты мне угрожаешь.

— Я уведомляю вас о своих правах. Согласно уложению о наследовании, вы утратили право на управление моим имуществом три месяца назад. Это факт, отец. Я ничего не выдумываю.

— Когда ты стала такой? — спросил он глухо, и в его голосе прозвучало что-то, чего я прежде от него слышала. Почти растерянность.

Я посмотрела на человека, который продал меня в политический брак, годами воровал моё наследство, и сейчас сидел передо мной побелевший от гнева. Мой отец. Я так долго ненавидела его, что ненависть стёрлась до тупой, ноющей усталости.

— Я такой была всегда, отец. Просто у любого терпения есть предел прочности. Моё лопнуло.

Глэй молчал. Его пальцы лежали на письме, тяжёлые, неподвижные.

— Вы можете передать мне документы добровольно, — продолжила я тем же ровным тоном. — Тихо, без огласки. Я знаю, что в бухгалтерии лавок есть… расхождения. Я готова принять документы как есть. Мне скандалы ни к чему, отец. Вам, полагаю, тоже.