Трикстер сделал паузу, стряхивая пепел, и посмотрел прямо в ее горные озера.

— А что касается меня… Да, я чертовски амбициозен. На родине мои идеи считали слишком смелыми, излишне радикальными для классической хирургии. Здесь же мне дали абсолютную свободу. Я творец, мадемуазель. Я собираю сломанные механизмы человеческих тел заново, заставляя их работать лучше прежнего. Мбаса был лишь первым, удачным и очень наглядным экспериментом. Передовая гуманитарная миссия с легким налетом научного авантюризма. Разве это преступление против человечества?

Француженка слушала, не отрывая взгляда от его породистого лица. Она прекрасно понимала своим острым репортерским умом, что каждое второе слово в этой гладкой, как шелк, речи — абсолютная, виртуозная ложь. Никакой Минздрав не станет вшивать плутониевые атомные помпы диктаторам-людоедам ради «научного авантюризма». Но то, как этот русский произносил слова — низкий обволакивающий тембр, ленивая уверенность хищника, элегантная небрежность жестов — завораживало её до легкой дрожи в коленях. Защитные барьеры профессиональной этики стремительно таяли под этим напором, как кубики льда в ведерке.

— Вы дьявольски обаятельный лжец, Альфонсо, — почти шепотом призналась журналистка, нервно облизав пересохшие губы. — И вы поразительно умело уходите от прямых ответов.

— Я просто искренне предпочитаю обсуждать более приятные вещи в компании такой потрясающей женщины, — Змий подался вперед и мягко накрыл ее ладонь своей рукой. Его кожа была сухой и горячей. — Например, то, как удивительно этот сумеречный свет отражается в ваших глазах. В них можно утонуть быстрее, чем в Индийском океане. И, признаться честно, я бы с превеликим удовольствием прямо сейчас рискнул.

Джунгли вокруг базы внезапно взорвались оглушительной какофонией ночных звуков — криками ночных птиц, воем обезьян и стрекотанием насекомых, словно аккомпанируя этому резко сменившемуся ритму. Журналистское расследование, погоня за сенсацией и мрачные тайны советского бункера стремительно теряли свою значимость. Напряжение, висевшее над освещенным лампой столом, окончательно утратило профессиональный окрас, превратившись в нечто куда более первобытное, тягучее и опасное.

Изабель не убрала руку. Она лишь сделала еще один медленный глоток прохладного вина, чувствуя, как по венам растекается сладкий, пьянящий жар грядущей капитуляции.

Ночь обрушилась на остров не темнотой, а ревущей стеной тропического ливня. Гроза разорвала небо на части ослепительными вспышками молний, превратив территорию военной базы в бушующий первобытный хаос. Тяжелые капли с пулеметным грохотом молотили по жестяной крыше гостевого домика, заглушая даже жутковатый лязг гидравлики, доносящийся со стороны губернаторской резиденции.

Изабель мерила шагами тесную комнату. Сон не шел. Душная, липкая влажность проникала сквозь щели в жалюзи, а в голове непрерывным калейдоскопом крутились образы прошедшего дня: гигантский киборг-поэт, люди в мрачных темных пальто, зеленый кафель секретной клиники и… пронзительные фиалковые глаза столичного хирурга. Журналистка злилась на саму себя. Её блестящий, холодный разум репортера пасовал перед животным, иррациональным магнетизмом этого русского.

Внезапно единственная тусклая лампочка под потолком мигнула и погасла. База погрузилась в густой мрак, разорванный лишь очередной вспышкой молнии. Изношенные местные дизель-генераторы не выдержали напора стихии.

Сквозь грохот ливня в дверь коротко, но уверенно постучали. Брюнетка вздрогнула, накинула на плечи легкий шелковый халат и повернула непослушную щеколду.

На пороге стоял Змиенко. Его светлый пиджак потемнел от влаги, волосы намокли, но улыбка оставалась всё такой же обезоруживающе дерзкой. В одной руке врач держал массивный армейский фонарь, отбрасывающий на дощатый пол уютный желтый круг света, а в другой — пузатую бутылку коньяка и два стакана.

— Местные электросети так же нестабильны, как и политическая обстановка в регионе, — непринужденно произнес Змий, переступая порог и закрывая за собой хлипкую дверь, отсекая стену дождя. — Подумал, что вам будет неуютно в темноте. Светская беседа при свечах… или, в нашем случае, при свете вольфрамовой нити, отлично помогает от тропической бессонницы.

— Вы всегда вламываетесь к незамужним девушкам посреди ночи, прикрываясь заботой об их душевном покое? — Изабель скрестила руки на груди, отчаянно пытаясь сохранить остатки профессиональной строгости, но голос предательски дрогнул.

— Только к тем, чьи глаза лишают меня душевного равновесия, — парировал хирург, ставя фонарь на подоконник так, чтобы мягкий полусвет выхватывал из мрака их силуэты. Он ловко свернул пробку и плеснул на дно стаканов благородный напиток. — К тому же, я принес лучшее в мире лекарство от малярии и лишних мыслей.

Девушка нерешительно приняла стакан. Ее пальцы снова случайно — или не совсем — коснулись его руки. Горячий разряд пробежал между ними, оказавшись мощнее любой грозы за окном. Врач не стал отходить. Он остался стоять непозволительно близко, так что француженка физически ощущала жар его тела и приятный, терпкий аромат табака и алкоголя.

— Мой редактор убьет меня, Альфонсо, — выдохнула брюнетка, глядя поверх стекла в его глаза, мерцающие в полумраке загадочным светом. — Я прилетела сюда за кровавой политической сенсацией, за разоблачением века. А вместо этого пью контрабандный коньяк с главным подозреваемым в заброшенном домике на краю географии.

— Ваш редактор будет визжать от восторга, когда получит материал про безумного вождя, стихи и его карманный гарем, — москвич медленно, почти гипнотически забрал из её ослабевших пальцев стакан и отставил его на стол рядом со своим. — Сенсация у вас в кармане, Изабель. Вы победили. А победителям полагается награда. И, смею надеяться, прямо сейчас вас волнуют вещи, бесконечно далекие от редакционных заданий и государственных тайн.

Очередной раскат грома сотряс хлипкие стены домика, но журналистка даже не шелохнулась. Вся ее европейская броня, все заготовленные колючие вопросы и профессиональный скептицизм осыпались мелкой пылью. Гениальный трикстер выиграл эту партию вчистую. Изабель сама подалась вперед, решительно сокращая последние миллиметры между ними.

Поцелуй оказался таким же стихийным, обжигающим и неистовым, как тропический ливень снаружи. Змиенко властно привлек девушку к себе, чувствуя под тонким скользящим шелком халата горячую, дрожащую кожу. Француженка ответила с отчаянной, первобытной страстью, путаясь пальцами в его влажных волосах. Все недомолвки, искусная ложь и смертельно опасные секреты секретной советской клиники мгновенно утонули в этом безумии.

Гроза за окном продолжала бушевать с нарастающей силой, ломая ветви деревьев и заливая потоками воды выжженный за день бетон. А внутри тесной комнаты, в уютном желтом круге света от фонаря, разворачивалась своя, куда более жаркая буря, окончательно и безвозвратно стирающая границы между холодным расчетом создателя чудовищ и профессиональным долгом парижской репортерши.

Утро выдалось пронзительно ясным, умытым ночным тропическим безумием. Воздух над аэродромом, очищенный от вездесущей пыли, пах озоном, мокрой землей и хвоей джунглей. Лужи на бетоне сверкали под косыми лучами восходящего солнца, обещая скорое возвращение беспощадного экваториального пекла.

Дребезжащая «Цессна» уже прогревала мотор, недовольно фыркая сизым выхлопом. Изабель стояла у трапа, свежая, собранная и снова застегнутая на все пуговицы своего безупречного, хоть и слегка помятого светлого костюма. От ночной страсти и уязвимости не осталось и следа. Журналистка крепко прижимала к груди кожаный кофр с камерой — там покоилась главная сенсация ее карьеры.

Змиенко стоял напротив, засунув руки в карманы легких брюк. Врач выглядел умиротворенным и слегка уставшим, как кот, объевшийся густой деревенской сметаны.

— Ваш редактор будет носить вас на руках, Изабель, — москвич обаятельно улыбнулся, щуря фиалковые глаза от солнца. — Железный дровосек, пишущий гекзаметры в окружении нагих нимф. Это перебьет тиражи любой политической хроники.