— Остановись.
Служанка замерла, поражённая не столько словами, сколько интонацией. Она медленно обернулась.
Вайолет стояла посреди комнаты. Она не изменила позы, не подняла голоса. Но вся её осанка, прямой взгляд и спокойно сложенные руки вдруг напомнили, что стоит она не в конюшне, а в покоях древнего аристократического рода. Даже её потрёпанное платье внезапно выглядело не как признак бедности, а как вызывающий вызов.
— Ты обращаешься ко мне? — служанка нахмурилась, пытаясь вернуть себе преимущество грубостью.
— Я обращаюсь к женщине, которая только что переступила порог моей комнаты без разрешения и позволила себе говорить со мной на «ты», — голос Вайолет был ровным, почти бесстрастным. — Ты забываешься. Я — леди Вайолет Орхидея. Ты — служанка в доме моего жениха. Между нами дистанция, которую ты не имеешь права нарушать. Впредь ты будешь стучать, прежде чем войти. И обращаться ко мне на «вы». Понятно?
Она не ждала ответа. Её взгляд, ясный и холодный, встретился с растерянным взглядом служанки и заставил ту опустить глаза. Это был не гнев. Это было напоминание о порядке вещей, вбитое в Вайолет с детства, несмотря на бедность. Гордость была последним, что у неё оставалось, и она была намерена её беречь.
Служанка, покраснев, пробормотала:
— Так точно… вы… ваша милость. Через полчаса.
И на этот раз она почтительно вышла, тихо прикрыв за собой дверь.
Вайолет осталась одна, и холодная маска на мгновение спала с её лица. Она глубоко вздохнула, чувствуя, как дрожь от небольшой, но важной победы проходит по её телу. Она могла быть бедной. Её могли продать и купить. Но пока она дышала, она оставалась леди Орхидея. И она заставит всех вокруг помнить об этом.
Эта тихая, холодная гордость будет её щитом в этом новом, враждебном мире.
Она понимала, что это значит. «Прогулка». Первое из запланированных свиданий, призванных демонстрировать окружающим «гармонию» их будущего союза.
Ровно через тридцать минут она спустилась в главный холл. Лео уже ждал её, прислонившись к мраморной колонне. На нём был идеально скроенный тёмно-зелёный камзол, подчёркивавший ширину плеч. Его лицо было отрешённым и холодным, маской идеального наследника. Он не смотрел на неё.
Рядом стоял лорд Маркус Грифон.
— Прогуляйтесь по садам, — сказал он, и это прозвучало как приказ. — На людях. Будьте любезны друг с другом. Я буду наблюдать.
Последняя фраза повисла в воздухе откровенной угрозой.
Они вышли в знаменитые сады «Алой Розы». И сразу же ощутили на себе тяжелый, пристальный взгляд. На одном из балконов личных апартаментов дома Грифонов — роскошного, отдельного крыла в северной части Академии, куда могли попасть только члены семьи и их личная прислуга — стоял лорд Маркус Грифон.
Он опирался на каменную балюстраду, словно смотря на виды, но его поза была слишком напряженной, а взгляд — слишком целенаправленным. Он находился на достаточном расстоянии, чтобы не слышать их слов, но прекрасно видел всю картину. Он был похож на сокольничего, наблюдающего с высоты за первым полетом ловчей птицы, готовый в любой момент натянуть поводок.
Это знание висело между ними, добавляя новый слой напряжения к их и без того натянутым отношениям. Они шли не просто под взглядами случайных зевак — они выступали перед своим самым строгим и жестоким судьей.
— Улыбнись, — сквозь зубы процедил Лео, глядя прямо перед собой и изображая лёгкую улыбку для окружающих. — Или ты не умеешь этого делать?
— Я не актриса в твоём спектакле, — так же тихо ответила Вайолет, стараясь, чтобы её губы тоже растянулись в подобие улыбки.
— Ты сделаешь всё, что я прикажу тебе. Не забывай об этом.
— Я помню только то, что ты нуждаешься во мне. Остальное — шум.
Он резко повернул с главной аллеи, уводя её в боковую, более узкую и пустынную тропинку, утопающую в густой тени кипарисов. Ровный белый гравий под ногами сменился на неровную, поросшую мхом тропу. Воздух стал прохладнее, гуще, наполненным терпким ароматом хвои и влажной земли. Гул голосов и музыка фонтанов мгновенно отступили, сменившись оглушительной, давящей тишиной, в которой был слышен лишь трепет их сердец.
Как только последний просвет между деревьями скрыл их от посторонних глаз, маска Лео не рухнула — она взорвалась изнутри.
Он развернулся к ней так стремительно, что Вайолет инстинктивно отпрянула, ударившись спиной о шершавый ствол древнего кипариса. Он не схватил ее сразу. Он навис над ней, врезаясь в ее личное пространство, загораживая собой весь свет. Его тело стало сплошной линией напряжения, каждую мышцу сковала неистовая, сдерживаемая ярость.
— Прекрати это! — его голос был не криком, а низким, сдавленным рычанием, который, казалось, исходил не из горла, а из самой глубины его существа. Он был тише шепота, но от этого в сто раз страшнее. — Выключи это! Я чувствую это на зубах, понимаешь? Этот сладкий, удушливый запах! Он повсюду! Он въелся в мои комнаты, в мои книги, он преследует меня!
Его глаза, дикие и горящие, метались по ее лицу, не в силах сфокусироваться, словно он пытался найти на ней скрытый рычаг, кнопку, чтобы остановить это.
Вайолет пыталась дышать ровно, но воздух стал густым, как сироп. Его ярость была физической силой, давившей на ее грудь. Она чувствовала, как по ее спине пробегают мурашки, а пальцы холодеют.
— Это не я! Это ты! — выдохнула она, её собственное хладнокровие начало давать трещину под напором его ярости. — Это твой зверь чует меня! Ты ненавидишь меня за то, что твоя же собственная сущность тянется ко мне, потому что я могу дать ей то, чего не можешь дать ты! Покой! Это реакция на тебя самого.
— На меня? — он фыркнул с ядовитым смешком, лишенным всякой веселости. — Я ничего не делаю! Я просто существую! А ты... ты отравляешь меня этим... этим спокойствием! — Он произнес последнее слово с таким отвращением, будто это было ругательство.
Он сделал еще один шаг вперед. Теперь между ними оставалось не больше дюйма. Она чувствовала исходящий от него жар, видела мельчайшие золотые искры в его радужках, дрожь в напряженных мышцах его шеи. Запах грозы, металла и его собственной, необузданной силы смешивался с ее ароматом хризантем, создавая странный, пьянящий и опасный коктейль.
— Тогда отпусти меня! — ее голос сорвался на шепот, когда она попыталась вырваться, упереться ладонями в его грудь, но его хватка на ее плечах стала железной. — Прикажи им найти другой способ! Другого мага, артефакт, что угодно!
— Я НЕ МОГУ! — это вырвалось у него внезапно, и это был уже не рык, а крик настоящей, нескрываемой агонии. Его пальцы впились в ее плечи так, что ей стало больно. На миг его взгляд потерял фокус, уйдя куда-то внутрь себя, и она увидела не наследника, не монстра, а измученного, загнанного в угол зверя, который отчаянно борется с цепями. — Они... я... — он замолчал, сжав зубы, будто спохватившись, снова пытаясь натянуть на себя маску контроля.
И в этот миг, когда его защита дала трещину, она увидела их. Едва заметные, тонкие, как паутинка, серебристые линии, расходившиеся от его висков и скрывавшиеся в волосах. Почти невидимые шрамы. Следы тысяч таких же битв. Следы боли, которую он носил в себе каждый день, каждый час.
Ее собственный гнев внезапно угас, смытый внезапной, острой волной понимания. Ее дар, ее проклятое сочувствие, встрепенулось, уловив ту самую музыку его крови — не яростную и разрушительную, а израненную, одинокую и безумно уставшую.
Они замерли так, грудь к груди, его руки всё ещё сжимали её плечи, её спина впилась в кору дерева. Его лицо было всего в дюйме от её лица. Дыхание сплелось — его горячее и прерывистое, ее — поверхностное и частое. Глаза, ещё секунду назад полные ненависти, теперь выражали смятение и какую-то новую, жгучую интенсивность. Его взгляд упал на её губы, задержался на них. Запах хризантем между ними стал почти осязаемым, густым и пьянящим. Он втянул его, и его веки дрогнули. Это больше не злило его. Это манило. Его внутренний зверь, которого он так старался подавить, тянулся к этому запаху, к этому спокойствию, к ней, предавая его разум и волю.
