Он кивнул магистрам на возвышении — не поклон, а скорее молчаливое приветствие равных — и прислонился к колонне неподалёку, скрестив руки на груди. Церемония продолжилась, но атмосфера изменилась. Теперь все — и студенты, и магистры — играли на вторых ролях. Пришла главная достопримечательность.

Она поспешно, почти бегом отступила с возвышения, чувствуя, как земля уходит из-под ног, а пятна света от витражей пляшут у нее перед глазами. Она уже почти добежала до своей спасительной ниши, когда он прошел мимо, не глядя на нее.

И тогда один из магистров — седой лорд Кассиан — что-то тихо сказал Лео. Тот слегка улыбнулся — холодной, отстранённой улыбкой — и легко оттолкнулся от колонны.

— Кажется, новичкам нужно напомнить, к каким высотам следует стремиться, — прозвучал его голос, громкий, уверенный и насмешливый. Он направился к Кристаллу, и толпа расступилась перед ним как по мановению волшебной палочки.

Он не смотрел по сторонам. Не удостоил ее унижение и взглядом. Он просто шагнул к Кристаллу, взял кинжал — и его движение было не церемониальным, а резким, быстрым, почти яростным, словно он хотел поскорее покончить с этим. Лезвие мелькнуло в багровом свете. Его темная, густая, почти черная кровь хлынула на грань обильнее, чем у кого-либо другого, и впиталась в камень с легким шипением.

И мир взорвался.

Не светом — ослепительным, всепоглощающим, яростным пламенем. Алый, кровавый свет ударил в глаза, заставив всех присутствующих ахнуть, отшатнуться и инстинктивно зажмуриться. Он не просто светил — он ревел, выл, пожирал пространство вокруг, отбрасывая на стены и высокий потолок бешеные, пульсирующие, словно живое сердце, багровые тени. В его низком, оглушительном гуле, заполнившем весь зал, слышался частокол барабанов, звон клинков и далекий, первобытный рык незримого зверя.

И в эту единственную секунду, пока всех слепило, Вайолет, прикрыв глаза изможденной рукой, увидела его лицо. Не гордое и торжествующее, а искаженное внезапной, нечеловеческой гримасой. Гримасой абсолютной, всепоглощающей боли и ярости. Его скулы были напряжены до предела, губы оскалены, обнажая сжатые зубы, а в глазах, на миг пойманных ее потрясенным взглядом, плескалась не уверенность, а бездонная, одинокая мука. И первобытный, животный страх перед тем, что жило внутри него.

Поток света погас так же внезапно, как и появился, оставив после себя звон в ушах и фиолетовые пятна перед глазами.

Лео отступил от Кристалла, снова безупречный, холодный и отстраненный, как и подобало принцу и наследнику. Он бросил кинжал на подушку с таким видом, словно это была оружейная ветошь, и сошел с возвышения под громовые, восторженные аплодисменты, которые оглушили зал после шокирующей тишины.

Но Вайолет уже знала. Она чувствовала это каждой клеточкой своего «слабого» дара, каждой каплей своей «бледной» крови, все еще сочащейся из пореза на ладони.

Его сила была проклятием. Его совершенство — самой изощренной ловушкой.

И пока она сжимала окровавленную ладонь платком, тщетно пытаясь остановить дрожь в коленях, она почувствовала нечто новое, щемящее и опасное, подступившее к самому горлу. Не страх. Не унижение.

Непозволительное, предательское, щемящее любопытство.

Она отпрянула в свою нишу, прислонилась спиной к прохладному малахиту виноградной лозы и зажмурилась, стараясь перевести дух. В ушах все еще стоял оглушительный рев и гул аплодисментов, смешавшийся с бешеным стуком ее собственного сердца. Ладонь, сжатая в кулак, пульсировала от боли, и сквозь тонкую ткань платка она чувствовала липкую теплоту собственной крови. Слабая. Бледная. Ничтожная. Слова жгли изнутри больнее, чем лезвие кинжала.

Но сквозь этот шум пробивался другой образ — не насмешливые лица, не бледный свет Кристалла, а его лицо. Искаженное не болью, нет. А абсолютной, всепоглощающей яростью, которая рвалась наружу, грозя разорвать его изнутри. И тот животный, панический страх в золотистых глазах, мелькнувший всего на мгновение, прежде чем в них вновь появилась ледяная маска надменности.

Ее «слабый» дар, ее проклятая эмпатия, которую все в роду Грифонов считали бесполезной, вдруг встрепенулась, как раненый зверь, учуявший кровь. Она не просто видела его боль. Она на миг почувствовала ее — обжигающий вихрь неконтролируемой мощи, одиночество, сдавленное тисками ожиданий, и постоянную, изматывающую борьбу с чем-то темным и диким, что жило под кожей.

«Тише, тише, успокойся», — мысленно прошептала она, сама не понимая, к кому обращается. К нему? К себе? Ее собственная кровь, та самая, «бледная» и «слабая», вдруг отозвалась легкой волной прохлады, плывущей от центра груди к конечностям. Знакомое ощущение, ее личный щит от чужих эмоций. Но сейчас оно казалось другим — не просто защитой, а… ответом. Тихим, едва слышным эхом на тот оглушительный рев.

Она разжала кулак и посмотрела на маленькую, уже подсохшую ранку. Капля крови запеклась темно-рубиновой точкой. И тогда она уловила это — едва уловимый, чистый и холодный аромат белых хризантем, поднимающийся от ее кожи. Он всегда проявлялся, когда она была спокойна. Ее личный, никому не ведомый секрет.

Внезапно она ощутила на себе тяжелый, изучающий взгляд. Не рассеянный и насмешливый, как у других, а сконцентрированный, будто шип кинжала.

Лео Грифон стоял в нескольких шагах от нее, прислонившись плечом к противоположной колонне. Аплодисменты стихли, церемония продолжалась, но он, казалось, выпал из нее. Он не аплодировал, не смотрел на следующую жертву. Его золотистые глаза, все еще хранящие отсвет недавней бури, были прикованы к ней. К ее руке, прижатой к груди, к ее, должно быть, до неприличия бледному лицу.

Взгляд его был не просто любопытным. Он был… аналитическим. Голодным. Таким, каким смотрят на сложную головоломку или на незнакомое оружие, пытаясь понять его принцип действия.

Он медленно, с преувеличенной небрежностью, поднес к носу тыльную сторону своей правой руки, по которой стекала алая полоска — его собственная кровь. Он как будто принюхивался, его брови слегка сдвинулись, а затем взгляд снова уперся в нее. В ее спрятанную, зажатую в кулаке ладонь.

И Вайолет почувствовала необъяснимый, леденящий спазм страха. Не того унизительного страха быть слабой, а другого — первобытного, острого, как тот самый кинжал. Страха зверя, почуявшего другого, незнакомого зверя. Его взгляд был не аналитическим. Он был... смущенным. Сбитым с толку. Будто он ожидал одного запаха — железа и ярости, — а уловил какой-то другой, чужой, который не мог опознать.

Он оттолкнулся от колонны, и его движение, плавное и беззвучное, было таким же опасным, как и его сила. Он сделал один шаг в ее сторону. Всего один. Но его было достаточно, чтобы воздух вокруг Вайолет стал густым и тяжелым, словно перед грозой. Инстинкт велел ей бежать, спрятаться, раствориться в камне.

Но она не двинулась с места. Она застыла, встретившись с ним взглядом, и впервые за весь день не отвела глаз. Не из вызова, а из какого-то оцепенения, вызванного этим странным, немым вопросом в его золотистых глазах.

Уголок его рта дрогнул, но это не была улыбка. Скорее непроизвольное движение, гримаса раздражения на самого себя.

Потом раздался новый взрыв аплодисментов, и зал снова вздохнул, отвлекаясь на следующую демонстрацию силы. Лео резко, почти отрывисто развернулся, словно отгоняя назойливую мысль, и растворился в толпе своих приспешников, которые тут же окружили его, наперебой что-то говоря.

Вайолет выдохнула, будто только что всплыла с глубины. Дрожь в коленях не утихала. Унижение вернулось, но теперь оно было смешано с чем-то новым — с тревожным, непонятным беспокойством. Не потому что он был могущественен и опасен. А потому что в его взгляде не было привычного ей презрения. Там было что-то иное, чего она не могла расшифровать, но что заставило ее внутренне сжаться.

Она разжала пальцы и посмотрела на запекающуюся каплю крови. Аромат хризантем уже рассеялся.

Где-то в самой глубине сознания, на уровне инстинкта, который был древнее любых родов и академий, зашевелилось смутное, не сформированное ощущение. Не мысль, а предчувствие.