Одна его рука всё ещё сковывала её запястья, а другая рванула ворот её платья. Тонкая ткань с неприличным треском поддалась, обнажив хрупкую ключицу и начало груди. Его губы сместились туда, оставляя на её коже горячие, влажные следы, которые тут же обжигало холодом воздуха. Она ахнула, её тело выгнулось, но не отстраняясь, а прижимаясь к нему, ища большего контакта.

Её магия, её дар, работали на глубинном, инстинктивном уровне. Она чувствовала не просто его тело — она чувствовала бурю в его крови, каждый всплеск ярости, и её тишина впивалась в них, усмиряя, но не гася, а преобразуя. Превращая ярость в страсть, боль — в жгучую потребность. Её запах хризантем дурманил его, лишая остатков рассудка, а его желание, дикое и необузданное, туманило её голову.

Он был огнём, а она — кислородом, который этот огонь делал только ярче и невыносимее.

— Ты… ты сводишь меня с ума, — вырвалось у него хрипло между поцелуями, его зубы скользнули по её шее, заставляя её вздрогнуть. — Этот твой проклятый запах… он повсюду…

— Перестань… — попыталась она выдать протест, но её голос звучал как стон, когда его ладонь грубо сжала её грудь через тонкую ткань лифа.

— Не ври, — он просипел ей в ухо, его дыхание обжигающе горячее. — Ты хочешь этого так же, как и я. Твоё тело говорит за тебя. Твоя кровь поёт для меня.

Он был прав. Её гнев, её обида, вся её подавленная сила вырвались наружу в этом яростном единении. Она высвободила руки и вцепилась пальцами в его волосы, не отталкивая, а притягивая его ещё ближе, отвечая на его ярость своей агрессией. Её ноги обвились вокруг его бёдер, сковывая его, принимая его вес.

Они не думали. Действовали на инстинктах, ведомые симбиозом своей силы. Его руки, шершавые и сильные, рвали на ней одежду, обнажая кожу, которая тут же покрывалась мурашками под его прикосновениями и холодным воздухом комнаты. Она отвечала ему с той же стремительностью, стаскивая с него простыни, её пальцы скользили по его спине, ощущая бугры старых шрамов и напряжённые мышцы.

Когда он вошёл в неё, это было не нежно. Это было резко, почти больно, заполняя её целиком, вышибая из лёгких воздух. Она вскрикнула, и её крик был поглощён его ртом. На миг они замерли, глаза в глаза, и в его взгляде, помимо всё ещё тлеющей ярости, читалось что-то похожее на изумление, на шок от этой связи.

А потом он начал двигаться. И это было похоже на его бой — яростное, неистовое, беспощадное. Но теперь она была не мишенью, а соучастницей. Она встречала его толчки, двигаясь с ним в такт, её ногти впивались в его плечи, её зубы зажимали его губу, чтобы заглушить собственные стоны. Её магия лилась из неё, обволакивая их обоих, смешиваясь с его силой. Она чувствовала, как его ярость постепенно трансформируется, теряя свою разрушительную остроту, превращаясь в нечто более глубокое, более животное, более… необходимое.

Его рыки становились глубже, превращаясь в стенания, её тихие вздохи — в прерывистые, хриплые мольбы. Они парили на краю, где боль и удовольствие, ненависть и потребность становились неразделимы.

Когда волна накрыла её, это было не избавление, а взрыв. Тихий, беззвучный, изнутри. Её тело затрепетало, и её дар вырвался на свободу — не как успокоение, а как ответный вихрь, окутавший их ароматом хризантем такой концентрации, что у Лео перехватило дыхание. Он с силой, почти болезненно, вжался в неё, его собственное освобождение было немым, продолжительным содроганием, которое, казалось, вытягивало из него всю ярость, всю боль, всю энергию, оставляя лишь пустоту и тяжёлую, влажную тяжесть их тел.

Он рухнул на неё, зарывшись лицом в её шею, его дыхание было горячим и неровным. Она лежала под ним, не в силах пошевелиться, слушая бешеный стук его сердца, смешивающийся с гулом в её собственных ушах. Воздух в комнате был густым, насыщенным их запахами — его потом и яростью, её цветами и тишиной.

Он первым нарушил тишину. Его голос прозвучал приглушённо, уставше, прямо у её уха.

— Вот чёрт…

Он откатился от неё, сев на край кровати, спиной к ней. Его плечи были напряжены. Он провёл рукой по лицу.

— Вот чёрт, — повторил он тише.

Вайолет молча приподнялась, стараясь прикрыть изорванное платье. Синяки на её запястьях и бёдрах теперь соседствовали с красными пятнами от его щетины и пальцев. Стыд, поздний и острый, начал подползать к горлу.

— Лео… — начала она, но он резко обернулся.

В его глазах уже не было ярости. Было смятение. Раздражение. И снова — стыд.

— Уходи, — просипел он, не глядя на неё. — Просто… уходи. Сейчас.

Она не стала ничего говорить. Она молча слезла с кровати, подобрала с пола свой плащ и, прикрываясь им, как щитом, вышла из его покоев. Дверь закрылась за ней с тихим щелчком, оставив его наедине с последствиями их первой, яростной ночи.

Первый луч утра, пробившийся в комнату Вайолет, казался чужим и бесстрастным. Она проснулась с телом, помнящим каждое прикосновение, каждую вспышку ярости и страсти. Мускулы ныли приятной усталостью, а на запястьях и бедрах проступили сине-фиолетовые отметины — немые свидетельства бури, бушевавшей между ней и Лео. Стыд и странное, смутное удовлетворение боролись в ней, пока она лежала, уставившись в балдахин кровати.

Мысль о том, чтобы остаться в постели, была заманчивой, но непозволительной. Учеба, как и жизнь в «Алой Розе», не останавливалась. Собрав волю в кулак, она позвонила в колокольчик для служанки.

Вошла не угрюмая женщина, что приносила сундук, а молоденькая, испуганная на вид девушка с большими глазами.

— Госпожа? — тихо прошептала она, не поднимая взгляда.

— Помоги мне собраться, — попросила Вайолет, и её голос прозвучал более хрипло, чем обычно.

Она подошла к гардеробу. Дверца открылась, и её ударило в лицо волной чужого великолепия. Алый бархат, тяжелый черный шелк, золотое шитье с гербом Грифонов. Одежда, кричащая о власти и праве. Одежда, в которой она должна была раствориться.

— Какое платье прикажете подготовить? — робко спросила служанка.

Вайолет молча провела рукой по богатым тканям. Её пальцы дрогнули, потянувшись к одному из нарядов — платью из тонкого черного шелка, строгого кроя, с длинными рукавами и высоким воротником, подчеркивающим хрупкость шеи. Единственным украшением служила изящная, но заметная вышивка на правом плече и вдоль манжет — стилизованные алые лепестки, складывающиеся в узнаваемый контур грифона. Платье было одновременно легким, почти невесомым, и невероятно строгим, словно униформа. Но потом её взгляд упал на маленькую, задвинутую вглубь коробку. Её собственная. С парой старых, поношенных, но выстиранных и аккуратно сложенных платьев. Одно — бледно-лиловое, цвета увядающих орхидей.

Внутренняя битва длилась недолго. Она вспомнила его ярость, его боль, его тело. Она была причастна. Хочет она того или нет. Она была частью этого дома. Но частью — не значит рабыней.

— Это, — она указала на него. Служанка кивнула и принялась помогать ей одеваться. Процесс был молчаливым и торжественным, как облачение в доспехи. Шелк оказался прохладным и мягким на коже, а его чернота заставляла её бледную кожу казаться почти фарфоровой, сияющей изнутри. Лицо, обычно неприметное, в этом обрате приобрело новую, отстраненную и загадочную выразительность. Темные волосы были убраны в строгую, но не лишенную изящества низкую прическу, открывающую шею.

И тогда, прежде чем надеть верхнюю юбку, Вайолет взяла из своей коробки тонкую лиловую ленту — ту самую, что когда-то перехватывала её волосы на Церемонии Измерения.

— Оберни это вокруг моей талии, под платьем, — тихо приказала она служанке.

Девушка удивленно взглянула на нее, но послушалась. Шелковистая, прохладная лента легла на кожу, скрытая плотной черной тканью. Тихий, скрытый протест. Маленький кусочек себя, который она отказывалась отдавать. Только она знала, что он там есть.