Он медленно, с трудом, словно против невероятной силы, повернул голову к Офелии. Его губы приоткрылись, обнажая сжатые зубы.

— Ты… — его голос был не криком, а низким, звериным рычанием, идущим из самой глубины груди, от которого кровь стыла в жилах.

И всё это — на глазах у всей аристократии Гемении. Пир обернулся позором. Триумф — катастрофой. Исход бала висел на волоске, и эта нить была соткана из ярости наследника Грифонов, которую все так жаждали увидеть.

Мир сузился до точки. Зал, музыка, сотни замерших лиц — всё это расплылось в багровой пелене, что застилала зрение Лео. Он не видел ничего, кроме насмешливого лица Офелии и ощущения липкой, вонючей жидкости на своей коже. Это пятно было не просто вином. Это была пощёчина. Напоминание. «Ты — зверь. И мы все это знаем».

Воздух вокруг него сгустился, затрепетал. От его тела повалил незримый жар, заставляя ближайших гостей инстинктивно отпрянуть. По его обнажённым кистям рук, сжатых в бешеные кулаки, поползли алые, светящиеся прожилки, пульсирующие в такт бешеному стуку его сердца. Низкий, нарастающий гул, исходящий из его груди, был уже не человеческим рычанием, а ревом пробуждающегося вулкана.

— Ты… — снова просипел он, и на этот раз в его голосе не было ничего, кроме чистой, неконтролируемой ярости, готовой вырваться наружу и смести всё на своём пути.

Офелия, наконец, отступила на шаг, её напускная неловкость сменилась настоящим, животным страхом. Она добилась своего, и теперь результат пугал её.

Но Вайолет не отступила. Сердце её колотилось где-то в горле, а инстинкт кричал бежать, спасаться. Но её ноги будто вросли в паркет. Она видела, как багровый туман поглощает его разум, как его сила, та самая, что только что двигала им в танце с такой грацией, вот-вот вырвется в слепом, разрушительном вихре.

«Нет. Только не здесь. Не сейчас».

Она сделала шаг вперёд — не к Офелии, а к нему. Навстречу буре.

— Лео, — её голос прозвучал тихо, но с той самой стальной ноткой, которую он слышал в их ссорах. Он не был умоляющим. Он был приказом. Приказом одуматься.

Он не услышал. Его взгляд, дикий и невидящий, был прикован к Офелии. Он сделал угрожающий шаг в её сторону, и от этого движения по залу пронёсся испуганный вздох.

Вайолет не колебалась больше. Она резко шагнула прямо перед ним, заслонив его собой от Офелии и от всего зала. Она оказалась так близко, что видела каждую золотую искру в его безумных глазах, чувствовала обжигающий жар, исходящий от его кожи.

— Лео, посмотри на меня! — на этот раз её голос звонко ударил по натянутой струне тишины.

Она подняла руки и схватила его за лицо. Её ладони, холодные от ужаса и адреналина, прижались к его пылающим щекам. Это был жест не нежности, а отчаянной попытки достучаться, физически вернуть его в реальность.

Прикосновение подействовало как удар током. Он вздрогнул всем телом, его рык оборвался. Его взгляд, метавшийся и невидящий, на секунду сфокусировался на её лице. В его глазах мелькнуло недоумение, борьба.

— Это я, — прошептала она, уже только для него, её пальцы слегка сжали его скулы. — Это Вайолет. Вдохни. Просто вдохни.

Она закрыла глаза, отринув весь окружающий ужас, весь этот зал, и обратилась внутрь себя. К своему дару. К той самой тишине. Она не пыталась подавить его ярость — это было бы бесполезно. Вместо этого она направила к нему поток чистого, ледяного спокойствия, как направляют воду на бушующее пламя. Она наполняла пространство между ними своим ароматом хризантем, своим дыханием, своей сутью.

Сначала ничего не происходило. Он дышал тяжело и прерывисто, его тело было напряжено, как тетива. Но затем она почувствовала, как под её ладонями дрожь в его мышцах начала стихать. Багровый свет в его глазах отступил на шаг, уступая место мучительной, но человеческой осознанности. Алые прожилки на его руках поблёкли, превратившись в бледно-розовые следы.

Он выдохнул. Длинно, с содроганием, словно сбросив с себя невыносимую тяжесть. Его веки дрогнули, и он, наконец, по-настоящему увидел её. Увидел страх в её глазах, её бледность, её руки, всё ещё держащие его лицо.

— Вайолет… — его голос был хриплым, измотанным, но это был его голос. Голос Лео, а не зверя.

Он медленно, будто боясь спугнуть хрупкое перемирие, поднял свою руку и накрыл её ладони, всё ещё прижатые к его щеке. Его пальцы сомкнулись вокруг её пальцев — не с силой, а с немой благодарностью.

В зале царила оглушительная тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием Лео. Все смотрели на них — на наследника Грифонов, усмиренного прикосновением его невесты. Это было зрелище, более шокирующее, чем любая вспышка ярости. Это была демонстрация силы, которой никто не понимал и которую все боялись ещё больше.

Публичный скандал был неминуем. Но в этот момент катастрофа была предотвращена. Ценой невероятных усилий и на глазах у всей аристократии Гемении, Вайолет отвела угрозу. Но цена этого перемирия была написана на истощённом, полном стыда лице Лео и в дрожащих руках Вайолет. Битва была выиграна, но война за его душу и их общее будущее только обострилась.

Рассвет не принёс облегчения. Свинцовое небо за окнами давило на шпили Академии, обещая вместо солнечного света лишь бесконечную морось. В покоях Вайолет царила гнетущая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием догорающих в камине поленьев. Она сидела у окна, закутавшись в плед, но холод пробирал до костей — холод, исходивший не от погоды, а изнутри. Память о вчерашнем вечере была как свежий ожог: ослепительный зал, музыка, тепло руки Лео в танце... и затем — багровый взрыв, его искажённое яростью лицо, всеобщий ужас. И её собственные руки, вцепившиеся в его пылающие щеки, пытаясь вернуть ему рассудок.

Горничная, принесшая завтрак, вела себя неестественно тихо, а её взгляд скользил по Вайолет с подобострастным страхом. Слухи уже разлетелись, как чума. «Наследник Грифонов чуть не растерзал леди Офелию на балу. Его невеста едва усмирила его.» Они были героями и монстрами в одном лице.

Ровно в восемь утра в дверь постучали. На пороге стоял каменнолицый слуга в ливрее Грифонов.

— Лорд Маркус ожидает вас в своём кабинете, — произнёс он без единой эмоции. — Немедленно.

Дорога по коридорам казалась похоронной процессией. Редкие встречные студенты и магистры шарахались в стороны, их шёпот затихал за её спиной. Атмосфера в Академии изменилась — от любопытства и насмешек перешла к откровенному страху и отчуждению.

Дверь в кабинет лорда Маркуса была массивной, из тёмного дуба. Слуга молча отворил её, пропуская Вайолет внутрь, и закрыл сзади, оставив её одну с грозой, что копилась в этом помещении.

Воздух здесь был густым, спёртым, словно вскрытой гробницы. Он пах старым пергаментом, воском от догорающих свечей и едкой, невысказанной яростью. Утренний свет, пробивавшийся сквозь высокие витражные окна с фамильными гербами, не приносил утешения; он лишь выхватывал из полумрака пылинки, кружащие в напряжённой тишине, и ложился холодными бликами на полированную столешницу массивного стола, на которой, казалось, уже лежал незримый приговор.

Лорд Маркус стоял у самого большого окна, его спина — прямая, железная линия — была обращена к комнате. Каждый мускул в его мощном теле был напряжён до предела, сдерживая бурю, что клокотала под маской ледяного спокойствия. Он не двигался, но сама его неподвижность была угрожающей.

В кресле перед столом, почти съёжившись, сидел Лео. Он был бледен, как полотно, под глазами залегли тёмные тени. Его пальцы с такой силой впились в резные дубовые подлокотники, что, казалось, вот-вот раздавят дерево. Взгляд его был пустым и прикованным к причудливой тени на персидском ковре. На его щеке, если приглядеться, виднелся слабый красноватый след — отпечаток пальцев Вайолет, маленький и яростный знак его позора, оставшийся с прошлой ночи.