Служанка бросила сундук на кровать и вышла, не прощаясь. Вайолет осталась одна. Тишина здесь была иной — не уютной, а давящей, как в склепе. Она была в золотой клетке, но от этого не становилось легче. Каждая деталь интерьера напоминала ей: ты здесь, чтобы служить. Твоё удобство никого не интересует.
Учеба в «Алой Розе» не остановилась из-за переезда Вайолет или скандальных слухов вокруг ее имени. Она продолжалась, как огромный, безжалостный механизм, перемалывающий дни в прах знаний, амбиций и интриг. И Вайолет, как винтик в этой машине, была вынуждена продолжать свое движение.
Ходить на занятия теперь было сродни пытке. Она входила в аудиторию — и гул голосов резко стихал, сменяясь звенящей, неловкой тишиной. Она садилась на свое место — и ощущала на спине десятки колючих взглядов. Шёпот следовал за ней по пятам, шипящий и неразборчивый, словно шелест сухих листьев осенью. Она ловила обрывки фраз: «…видела, как он чуть не убил…», «…говорят, она его заколдовала…», «…Грифоны купили ее, как скотину…».
Раньше над ней смеялись. Теперь — ее боялись. И страх, как она поняла, был куда более токсичной и изолирующей формой отвержения, чем презрение. Презрение хотя бы оставляло тебя в покое. Страх же строил вокруг нее невидимую, но непреодолимую стену. Студенты шарахались от нее в коридорах, опасаясь коснуться рукавом. За обеденным столом соседи по скамье мгновенно замолкали и отодвигались, будто она была прокаженной.
Что она чувствовала? Ледяную пустоту. Острую, как стекло, и тяжелую, как свинец. Она чувствовала себя экспонатом в музее уродцев — на нее показывали пальцем, шептались, но никто не видел в ней человека. Ее «слабый» дар, ее проклятая эмпатия, теперь был постоянной пыткой. Она не просто слышала шепот — она чувствовала волны исходящего от людей страха, любопытства и злорадства. Они бились о ее психику, как волны о скалу, и только подаренный Мастером Элиасом амулет, который она теперь носила под платьем, не давал ей сойти с ума, приглушая этот шум до сносного гула.
Ее единственным спасением была учеба. На лекциях по Теории кровных линий у магистра Элвиса она могла утонуть в хитросплетениях генеалогических древ, где всё было логично, упорядоченно и не имело к ней личного отношения. На Основах гемомантии она могла смотреть на чужие, яркие вспышки силы с отстраненным любопытством биолога, изучающего редкий вид насекомых. Она стала тенью, тихим призраком за последней партой, который ничего не спрашивает и на которого никто не вызывает. И это ее устраивало.
Но даже в этом уединении ее настигали взгляды. Взгляд магистра Игнатия на Гемо-манипуляции — оценивающий, холодный, будто он пытался разгадать ее секрет. Взгляд Офелии из дома Ястреба — ядовитый и полный зависти, ведь именно Вайолет, а не она, теперь была помолвлена с завидным наследником. И самый тяжелый, самый невыносимый взгляд — его.
Лео Грифон. Он игнорировал ее на людях, делая вид, что ее не существует. Но она чувствовала его внимание. Ощущала его взгляд, тяжелый и горячий, на себе, когда проходила мимо. Он никогда не смотрел прямо, но она видела, как его голова слегка поворачивалась в ее сторону, как напрягались его плечи. Он следил за ней. И в ответ на это внимание ее кровь отзывалась предательским, тонким ароматом хризантем, который, казалось, сводил его с ума сильнее любой ярости. Это была странная, мучительная связь — он ненавидел ее присутствие, но его собственная сущность, его «зверь», постоянно выискивал ее, тянулся к тому спокойствию, которое она невольно излучала.
Но самым странным и пугающим был запах. Вернее, его отсутствие и внезапные, навязчивые появления. В её комнате не пахло ничем, кроме старого камня. Но иногда, когда она выходила в коридор или спускалась в столовую (где теперь ей был выделен отдельный столик в углу, под присмотром), она ловила его на себе — тяжёлый, изучающий взгляд. И в тот же миг, будто в ответ на его внимание, она чувствовала, как воздух вокруг неё наполняется тонким, едва уловимым ароматом белых хризантем. Он возникал сам по себе, её собственная кровь реагировала на его присутствие, выдавая её с головой.
Однажды, вернувшись с лекций, Вайолет замерла в коридоре. У дверей в покои Лео стояла непривычная суета. Несколько незнакомых слуг в ливреях с гербом главной резиденции дома Грифонов (более строгой и старинной, чем академическая) перетаскивали внутрь тяжелые сундуки. Воздух гудел от низкого, незнакомого голоса, отдающего приказы.
И тогда она увидела его. Лорд Маркус Грифон. Он стоял спиной к ней, осматривая дверь в комнату сына с видом хозяина, инспектирующего свои владения. Он был таким же высоким и мощным, как Лео, но его сила была иной — не дикой и взрывной, а холодной, выдержанной и неумолимой, как ледник.
Он обернулся, и его взгляд, тот самый оценивающий, сканирующий, скользнул по ней. Он не удивился, не кивнул. Он просто занес ее в свою учетную книгу, как еще один предмет обстановки.
— Отец, — позади нее прозвучал голос Лео. Он только что поднялся по лестнице и замер на площадке. В его голосе не было радости от нежданной встречи. Было напряженное, знакомое по их стычкам ожидание бури.
— Лео, — лорд Маркус кивнул с той же холодной формальностью. — Мне доложили о некоторых… инцидентах. Решил лично убедиться, что ситуация под контролем. И что твое «лечение» проходит эффективно.
Он сделал паузу, и его взгляд перешел с сына на Вайолет и обратно, заставляя их обоих чувствовать себя подопытными животными.
— Завтра. Сады. В час дня. Я буду наблюдать. Полагаю, вам есть что обсудить и продемонстрировать на людях.
Это не было предложением. Это был приказ, отлитый в сталь. Развернувшись, он проследовал в покои Лео, не оставив возможности для возражений.
Лео простоял еще мгновение, сжав кулаки. Он бросил на Вайолет взгляд, в котором ярость смешалась с чем-то похожим на стыд — стыд за то, что отец застал его в такой унизительной зависимости. Затем он резко развернулся и скрылся у себя в комнате.
На следующий день, стараясь убить время до рокового «свидания», Вайолет попыталась укрыться в библиотеке. Именно там, в узком переходе, она и столкнулась с ним нос к носу. Он шёл навстречу, окружённый своей свитой, громко смеясь над чьей-то шуткой. Увидев её, его смех оборвался. Он замер, и его золотые глаза сузились. Вайолет попыталась отступить, прижаться к стене, но было поздно.
Он резко дернул головой, с силой втянув воздух носом, будто учуяв добычу. По его лицу пробежала гримаса — не ярости, а чего-то более глубокого, животного и неподконтрольного. Он сделал шаг к ней, и вся его свита замерла в неловком ожидании.
— От тебя снова пахнет этими цветами, — прошипел он так тихо, что услышала только она. В его голосе была не злоба, а какое-то болезненное, ненавидящее себя любопытство.
— Я ничего не могу с этим поделать, — так же тихо ответила она, глядя ему прямо в глаза, с вызовом во взгляде.
Он задержал взгляд на её губах, потом медленно перевёл на глаза. Воздух затрепетал от напряжения. Казалось, ещё мгновение — и он схватит её, встряхнет, попытается силой остановить этот запах, это влияние, которое сводило его с ума.
Но он лишь с силой сжал кулаки, костяшки побелели.
— Уйди с моих глаз, — выдавил он хрипло и, резко развернувшись, прошёл мимо, грубо задев её плечом.
Его друзья, переглянувшись, поспешили за ним.
Напряжение росло с каждым часом. Он её ненавидел. Она его презирала. Но невидимая нить между ними тянулась и натягивалась, грозя лопнуть в любой момент.
И вот настал день, когда эту нить решили натянуть до предела.
К ней в комнату без стука вошла та самая угрюмая служанка.
— Тебя ждут внизу. Готовься к прогулке. Через полчаса, — бросила она, окинув комнату и Вайолет пренебрежительным взглядом, и развернулась, чтобы уйти.
Рука служанки уже лежала на дверной ручке, когда за её спиной раздался тихий, но абсолютно чёткий голос. В нём не было ни злости, ни надменности. Только холодная, отполированная вежливость, режущая, как лезвие льда.
