– Мне пора.
Я направилась к двери, но не успела дойти до коврика, как он уже подскочил туда, преграждая мне выход.
– Зачем ты ходила на восьмой этаж, Пенелопа? – спросил он с деланым терпением.
– Меня зовут Пенни.
Я закатила глаза, не показывая, что в груди все затрепетало от ужаса, и выдавила из себя полуулыбку с таким видом, будто мне все равно, что он собирается делать. Хотя меня чрезвычайно волнует, что он собирается делать. Мне и впрямь стоило прочитать наш договор – я понятия не имею, что он может сделать, точнее, что ему полагается сделать по условиям нашей сделки, если я ему не подчинюсь.
– Зачем ты пошла на восьмой?
Он терял терпение. Свет в гостиной потускнел. Весеннее солнце сменилось тенью надвигающейся грозы. От этого углубления у него под скулами стали еще темнее, как и дымка щетины на подбородке.
Мне хотелось отступить, но я стояла на своем, не уступив ему ни пяди.
– Пыталась попасть на девятый этаж.
Его глаза засверкали. Он разозлился. Однако за этой яростью скрывалось беспокойство.
Во имя Темной Матери, о чем же беспокоиться ему? Он в безопасности у себя в особняке, свободном от ограничений Холстетта. Он может гулять по прекрасным садам и зеленому лесу с цветущими растениями и танцующей на ветру пыльцой. Я чуть не обиделась на него за такую свободу и неограниченный доступ к цвету и свету! Совсем чуть-чуть.
У него дернулись пальцы; большой согнулся к середине ладони. Мышцы предплечий напряглись, и на запястьях показались серебряные браслеты, сверкающие в быстро угасающем свете.
– Ты не слушала, что я говорил вчера вечером?
– Слушала. Ты так и не сказал мне, кто ты такой. А еще сказал, что наш договор не распространяется на то, куда мне можно и нельзя ходить на территории Холстетта.
Внутри я дрожала, но скрестила руки на груди, чтобы это скрыть.
Малин согнул руку и подергал пальцами, словно призывал чары, глядя на меня. Между нами повисла тишина. Она затянулась, и я подумала, что он вот-вот взорвется. Но он выбежал из гостиной, заперев дверь у себя за спиной – заперев меня.
Я совершенно уверена, что и этого тоже нет в нашем договоре. Он не может запереть меня здесь и помешать мне уйти. Я огляделась вокруг, не зная, что теперь делать. Раньше он не оставлял меня одну. Без него комната казалась просторнее. Своим присутствием он занимал так много места, что было трудно увидеть что-либо еще, кроме него. Обои потускнели, лепестки яблоневого цвета мягко опадали на пол. Я провела пальцем по каминной полке: ее блеск тоже угас, а медный павлин с блестящими эмалированными перьями сложил хвост. Воздух стал спертым.
Я отдернула руку и поспешила к окну, с облегчением отметив, что оно не заперто. Рывком подняла его, и по комнате заплясал ветерок. Я высунулась, вдыхая свежий воздух. Снаружи зеленели лужайки, а маленькие пухлые облачка скользили по голубой бескрайней глади неба. Не знаю, от чего так помрачнела гостиная. Но что бы это ни было, оно не повлияло ни на сады, ни на лес за ними. Я могла бы выскользнуть, сбежать в лес и попытать удачи в поисках. Элла упоминала, что была рядом с лесом, когда Малин предложил отвести ее в библиотеку…
В коридоре послышался звук захлопнувшейся двери. Мне казалось, сердце заколотилось в горле. Я медленно забралась на подоконник и услышала, как открылась и закрылась еще одна дверь. Я высунула ногу из окна, но тут меня схватили за руку и потащили обратно внутрь. У меня замерло сердце. Я даже не слышала, как он открыл дверь.
Малин бросил на журнальный столик стопку листов бумаги. Он так меня и не отпустил.
– Любопытно, как по-твоему, насколько далеко ты бы ушла?
Я посмотрела в окно на загадочный темный лес, который лежал за лужайкой и хранил тайны в мшистых глубинах. На щеке Малина дернулся мускул. Он щелкнул пальцами, и по всему краю лужайки проросли шипы. Они извивались и сплетались в узловатую стену, которая скрыла из виду лес. Ничего безобразнее этого я еще не видела, а я ведь тринадцать лет провела в Холстетте.
– Ты испортил себе вид из окна, – процедила я сквозь зубы.
Малин приподнял бровь и снова щелкнул пальцами. На шипах распустились розы, и он мрачно мне улыбнулся.
– Так лучше?
– Гораздо.
– Прекрасно, – сказал он. – А теперь читай.
И тут я поняла, что на столике лежал наш договор. В нем было что-то около пятидесяти страниц.
– Но я подписывала всего один лист.
– Позволь предположить, что в следующий раз, когда ты будешь что-то подписывать, прочитаешь и то, что написано мелким шрифтом.
Он ткнул пальцем в сторону стола, и я раздраженно опустилась на диван.
– Вот мелкий шрифт. Читай.
– Мне пора возвращаться.
– Значит, читай быстрее.
– Если я опоздаю, моя мать будет волноваться. После того, что ты сделал с Эллой…
– Я ничего не делал с Эллой. Она оглянулась.
Очередная ложь. Это была его версия, но я не стала его поправлять.
Малин с ловкостью кошки устроился в своем любимом кресле. Он всегда сидел рядом с камином, даже если в нем не горел огонь. Сомкнув пальцы в замок на колене, он спросил:
– Что тебе нужно было в лесу? Ты что-то ищешь, Пенелопа?
По-моему, он точно знает, что я ищу. По его сузившимся глазам стало ясно, что я права. Будь он проклят! Может, стоит прямо его спросить, что он прячет у себя в лесу? Но, судя по стене из колючек, если я так и сделаю, он будет не очень любезен. Я взяла договор и пролистала первую страницу, вздрогнув при виде выведенной моей кровью буквы «П» рядом с его «М».
– Пенелопа, я задал тебе вопрос.
– Ш-ш-ш, – ответила я. – Я читаю.
Я продиралась сквозь завитки чернил, которыми были написаны многословные пункты о случаях неудач и абзацы о качестве информации от меня. Я едва справлялась с подергиванием брови от нелепости некоторых условий, как то: «Пенелопе не разрешено приводить с собой в Смерть любых домашних животных, а также проносить любые предметы, представляющие собой значительную личную ценность».
Как будто я собиралась притащить с собой кошку мисс Элсвезер или мамино обручальное кольцо! Кому это вообще придет в голову? Я пролистнула подпункт про золотую рыбку, но один раздел довел меня до того, что я подавилась смехом: «Пенелопа согласна никогда и ни при каких обстоятельствах не носить резиновые сапоги в присутствии лорда Малина. Несоблюдение этого требования ведет к ее немедленному выдворению из помещения вне зависимости от того, повлияет ли это на ее способность выполнить условия данного договора».
Малин поерзал на кожаном кресле. Я с усилием подавила смех.
– Терпеть их не могу, – сказал он и, щелкнув пальцами, наколдовал чайник и две чашки. – Они просто ужасны.
– У меня их никогда и не было.
Он посмотрел на меня, сидящую на стуле, и мои босые ноги, а затем протянул мне чашку с блюдцем.
– У тебя вообще есть обувь?
– Хотите, чтобы я прочитала договор, или же обсудим мои предпочтения в обуви?
– Читай.
Голос его звучал нежно, как шелк. Я скрыла ухмылку, с наслаждением отхлебнув глоток идеально заваренного чая с бергамотом.
В договоре был раздел о том, что произойдет, если я решу остаться. Я подняла бровь и взглянула на него. Он посмотрел мне в глаза и улыбнулся. У меня возникло отвратительное чувство, что он точно осознает, как сильно сбивает меня с толку. Зачем мне здесь оставаться? При одной лишь мысли об этом мне стоило бы ужаснуться. А вместо этого я стояла на пороге особняка и горела желанием не уходить. Даже сейчас я боялась того, что мне придется снова окунуться в бесстрастный режим Смотрителя. А ведь я могла бы выбрать свободу и остаться во владениях Малина, которые представляют собой крошечный красочный оазис.
Этот момент был разъяснен в подпункте «Б» сорок второго раздела: «Если до полуночи в день истечения договора Пенелопа Элизабет Олбрайт решит остаться в Смерти после рассвета в Холстетте, она откажется от своей способности пересекать завесу, как и от своей смертной формы, однако сохранит все права на собственную душу до тех пор, пока она будет оставаться в стенах особняка».
