Вчера она собрала со всех подоконников горшки с цветами и разбила грядку из их содержимого прямо на своей кровати, а когда дочь, шокированная буйным огородом, попыталась убрать землю и выбросить испорченные растения, — хилая с виду старушка полезла в драку.

Сегодня, видимо, пыталась навощить пол раствором сахарной воды — эка невидаль.

Амина принесла в зал ведро и тряпку и приступила к уборке. Ванюшка крутился рядом, окунал в воду кораблик и перелазил с кресла на диван, воображая себя отважным капитаном дальнего плавания.

Тусклый свет лампы выхватывал из темноты осунувшееся лицо старухи, которая беспокойно крутилась в кресле.

Амина зыркнула на матушку, с трудом сдерживая раздражение, быстро устранила беспорядок и предложила:

— Мама, пойдём ужинать.

— Не хочу! — резко ответила та. — И вообще, кто вы такая? Где моя дочь?

— Я и есть твоя дочь, — сквозь зубы процедила Амина. — Сколько раз повторять?

— Врете! — взвизгнула ополоумевшая бабка. — У моей дочери руки не такие!

Амина сжала кулаки, но заставила себя говорить спокойно:

— Мам, у меня руки точно такие же, как всегда. Давай поужинаем, я приготовила твои любимые макароны по-флотски.

Она подхватила ведро и направилась в ванную. Тщательно выполоскала тряпку, замочила вонючие простыни, которые матушка пачкала с завидной частотой. Подгузники для взрослых зловредная старуха отказывалась одевать, а если дочери удавалось её уговорить, поутру оказывалось, что Алевтина Георгиевна их сняла и преспокойно ходила под себя на протяжении всей ночи.

Спину ломило от усталости. Покончив с бельём, Амина вытерлась полотенцем и с горечью посмотрела на свои руки: мозолистые, шершавые, кожа на сгибе пальцев растрескалась до крови. Ногти были коротко острижены и щерились заусенцами. Это были руки не молодой девушки, а дремучей колхозницы, которая с утра до ночи проводила время в изнурительном труде.

Она заглянула в гостиную и ещё раз позвала маму к столу.

— Не буду я есть вашу отраву! — старуха вцепилась в подлокотники кресла. — Знаю я вас, отравить хотите!

— Господи, мам… — Амина тяжело вздохнула. — Это просто ужин.

— Не называйте меня мамой! — взвилась матушка. — Вы не моя дочь! Где мои документы? Вы их украли!

Амина с трудом сдержала крик.

— Мам, все документы на месте. Я передала их подруге на хранение, чтобы Ванюша случайно не испортил.

— Врете! — старуха начала шарить по карманам. — Где мои деньги? Украли!

— Мам, у тебя нет денег, — устало повторила дочь, напоминая себе о придуманном правиле трёх "С": спокойно слушай и соглашайся. — Все сбережения в банке.

— В каком еще банке? — Алевтина Георгиевна подозрительно сощурилась. — Вы все придумали!

Амина молча подняла сына на руки и вышла, хлопнув дверью. Отнесла мальчика в спальню, усадила за игрушки и через минуту вернулась к матери с ужином.

— Ешь, — поставила тарелку. — Или я унесу всё и оставлю тебя голодной.

Пожилая капризуля подозрительно уставилась на еду.

— Что это?

— Макароны с мясом.

— Я такое никогда не ела!

— Мам, это твоё любимое блюдо.

— Не буду! — старуха отвернулась. — Идите отсюда!

Амина сжала зубы, но заставила себя улыбнуться.

— Мам, пожалуйста… — в её голосе прорезались слёзы. — Просто поешь.

Алевтина Георгиевна молчала, глядя в окно. Амина вздохнула и вышла, оставив еду на столе.

В коридоре она прислонилась к стене, закрыв глаза. Хотелось выть и бросаться на стены, рвать на себе волосы и надрывать горло в крике: "За что?". Ей двадцать пять лет, она молодая и красивая женщина. Была когда-то.

Сейчас и не вспомнить те дни, когда она блистала подобно утренней заре. Ныне её отражение в зеркале являло собой печальное зрелище увядающей красоты — некогда безупречные черты лица искажены измождением, а в выцветших глазах читалась глубокая печаль. Её царственная осанка поникла под тяжестью жизненных проблем, и мелодичный голос теперь звучал слабо и надломлено, словно последний вздох умирающего.

Когда она зашла проверить мать, та уже спала в кресле, уронив голову на грудь. Амина тяжело взгромоздила на себя щуплое тело и отнесла в постель.

— Прости, — прошептала, укрывая одеялом. — Прости, что я злюсь. Я злюсь не на тебя, а на жизнь, которая так ко мне несправедлива.

Выключила свет и вышла, тихо притворив дверь. В коридоре прислонилась к стене, пытаясь сдержать слезы. Но времени на то чтобы от души нареветься, у неё не было. Надо искупать Ванечку, уложить его, приготовить завтрак на всех троих, погладить вещи, перемыть посуду.

В половине первого ночи раздался деликатный стук в дверь. Амина отложила нож, которым нарезала бутерброды для утреннего чаепития и на цыпочках добралась до прихожей.

На пороге стоял Гена.

— Привет. Пустишь? Или обратно катиться ко всем чертям? — он широко улыбнулся, и в темных глазах мелькнули задорные бесята.

Амина безмолвно посторонилась, приглашая мужчину войти.

С последней их встречи минуло почти два месяца. И сейчас очень не хотелось вспоминать, какие именно слова она кричала ему в спину, когда практически силком вытолкала из квартиры.

Гена замер на вышарканном резиновом коврике, притянул дверь, повернул рычажок замка. Разулся. Амина, прислонившись спиной к стене, наблюдала за его действиями. Уклонилась от поцелуя в губы.

— Всё ещё злишься? — тающим шёпотом вопросил Самойленко, потираясь носом о её ухо. Его наглая рука обвилась вокруг талии, спустилась к бедру, сминая тонкую ткань застиранного домашнего халата, и раскрытой пятерней впилась в ягодицу. — С ума схожу, когда ты молчишь и так смотришь, будто кожу с меня содрать хочешь.

Второй ладонью он смял грудь и навалился всем телом, вынуждая прижиматься.

Амина оттолкнула его, но взяла за руку и повела в ванную. Оставив дверь чуть приоткрытой, чтобы в случае чего услышать маму или Ванечку, она развязала атласный поясок, распахнула халат и одним прыжком забралась на стиральную машину. Широко расставила ноги, призывая в их объятия Гену, откинулась на руки и запрокинула голову, чувствуя его ласки по всему телу.

Это был второй раз, когда она позволила этому мужчине откровенно прикасаться к себе. Прочие его попытки склонить её к близости заканчивались тем, что она позволяла ему брать её сзади, но только при условии, что свои жадные руки, губы, язык и зубы он будет держать в узде.

Впервые она поддалась его чарам полгода назад, когда он приехал с очередным визитом вежливости и свежим конвертом денег. Если бы не его финансовая помощь, они с Ванюшкой давно околели бы с голоду. Пенсии мамы и её более чем скромной зарплаты младшего воспитателя в детском саду едва хватало на еду и лекарства. Коммунальные платежи и взносы по ипотеке находились за гранью её возможностей, как и покупка одежды для быстро растущего ребёнка. А что уж говорить о покупке игрушек и сладостей — без Гены её любимый мальчик лакомился бы пирожными из макарон и отварным картофелем на палочке.

— Посмотри на меня, — велел Гена, обрывая дорожку чувственных поцелуев от тонкой шеи до впалого живота.

Амина перевела взгляд с потолка на лицо любовника.

— Перестань изводить себя, — он ласково погладил выступающие под бледной кожей рёбра, затем так же провел по острым тазовым косточкам. — Ты ни в чём не виновата и никому не приносишь боли. Он уже год как ничего не чувствует. Прекрати его и свои мучения.

— Ты будешь трахать меня или нет? — агрессивно прошипела она, ощущая, как злые слёзы застят глаза.

— Думаешь, я только этого хочу? — Гена запахнул халат, стянул ворот под самым горлом и прижался своим лбом к её.

— Я вообще о тебе не думаю, — солгала она, обороняясь всеми доступными средствами.

— Я знаю, — миролюбиво проговорил он, обнимая хрупкие плечи. — Зато я думаю о тебе. Потому и предложил…

— Заткнись, — оборвала его Амина. — Я помню, что ты предложил.

В их прошлую встречу он выдумал отключить Илью от аппаратов жизнеобеспечения, размахивал буклетами частного пансионата, куда намеревался поместить маму, и обещал, что выплатит все долги по ипотеке. Якобы безвозмездно, по доброте душевной.