Когда все было закончено, Барнетта оттолкнула ее от себя и приказала двум помощницам:

– Отвести ее в комнату Мейлин, переодеть в одежду Мейлин. И глаз не спускать. Любая ошибка – и окажетесь на ее месте. Поняли?

– Да-да, – девушки испуганно закивали.

– А ты, – ведьма снова обратилась к Светлине, – будешь молчать. Если встретишь жреца – взгляда на него не поднимешь! А если спросит что-то, то скажешь, что готова ехать на чужбину. Не разочаруй меня, иначе будет еще больнее.

Рона и Милли подхватили измученную подругу и поволокли наверх. Каждое их прикосновение причиняло жуткую боль. Лишь с виду она была целой и невредимой, а внутри все корчилось в агонии. Ведьмин морок не вылечил ни сломанный нос, не разбитые в мясо губы, ни ребра. Он просто прикрыл их красивым образом, а на деле – уродовал с каждой секундой все сильнее.

Бывшие подруги молча притащили ее в покои Мей, силой переодели и бросили на разоренную их же руками кровать.

Она лежала, не в силах подняться. Мычала, не в силах кричать. Задыхалась, чувствуя, как раны от когтей ведьмы все сильнее прорастали вглубь плоти, как от ее собственного лица, красоты и жизни ничего не остается.

А в главном зале замка Родери по-прежнему пировали и веселились гости, празднуя свадьбу дракона и его истинной.

***

Первый раз ему поплохело еще за столом, когда гости соревновались в красноречии, поздравляя молодых. Кругом хмельные раскрасневшиеся лица, довольные до визга, музыка, а он ничего не слышал. Оглох и ослеп от боли, которая опалила огненным ураганом. Даже вдохнуть не мог, только ухватился за край стола, так что старое дерево надсадно заскрипело под его напором. Однако никто не заметил, как он побледнел. Даже невеста не увидела ничего странного, хотя сидела рядом с ним.

Потом боль схлынула, оставив после себя дикую слабость, дрожь и холодную испарину на горячем лбу. Шейн с трудом перевел дух, украдкой провел ладонью по взмокшим волосам и прохладно улыбнулся очередному поздравителю. Что это был за приступ – так и не понял, но надеялся, что он больше не повторится.

Однако боль вернулась снова, когда они с Ханной уже подходили к покоям, в которых наконец должна была состояться их первая ночь.

Перед глазами потемнело, а за ребрами, там, где уже который день неспокойно билось сердце, разгорелось дикое пламя, будто кто-то вогнал раскаленный штырь прямо в плоть и безжалостно провернул, наслаждаясь чужими мучениями. Дракона повело. В этот раз он покачнулся и едва успел привалиться к стене – иначе бы упал.

– Шейн! – испуганно охнула Ханна. – Что с тобой?!

Она подскочила к нему и чуть не плача принялась обнимать, гладить, взволнованно заглядывая в светлые глаза.

– Шейн! Любимый! Ты пугаешь меня!

Он молчал. Стоял, опустив голову и прижимая руку к ребрам слева. К тому самому месту, которое корчилось в агонии, сокращаясь с каждым ударом неведомой хвори.

– Шейн!

– Все хорошо. – Наконец, ему удалось разогнуться. Хриплое дыхание с трудом вырывалось из могучей груди, во взоре все еще плясали отголоски боли. – Все хорошо.

Она обхватила ладонями его осунувшееся лицо и всматривалась, не скрывая тревоги:

– С тобой все в порядке?

Такая красивая, такая нежная, такая желанная…

– Не обращай внимания, – улыбнулся Шейн, перехватывая ее хрупкое запястье и прижимаясь к нему губами, – ваше вино слишком крепкое… А может, я просто охмелел от того, что ты рядом.

Она смущенно покраснела и потупила взор:

– Мой муж считает меня красивой?

– Твой муж считает тебя самой прекрасной, – не задумываясь ответил он.

Только когда легко подхватил истинную на руки, чтобы перенести через порог супружеских покоев, перед глазами полыхнул образ другой девушки. Той, что разочаровала своим коварным обманом и вызывала в душе холодную ярость.

И будто шепот раздался: Не прощу. Никогда.

Он напрягся, но Ханна как ни в чем не бывало продолжала улыбаться и смотреть на него сияющим взором. Никакого шепота она не слышала. Шейн скрипнул зубами и отмахнулся от навязчивого образа. Видать, вино и правда оказалось хмельным.

Ни в чьем прощении он не нуждался. А никчемное прошлое пусть останется в прошлом. Там ему самое место.

Толкнув дверь, он перенес сияющую невесту через порог. Эта ночь принадлежала только им, и он не позволит ее омрачить ни образам, ни воспоминаниям.

Побросав лопаты, жители города сидели по домам и ждали, когда стихия смилостивится над ними и утихнет. Однако вьюга продолжала яриться. Она занесла двор замка, дорогу, ведущую от него вниз к подножью холма, где раскинулась широкая деревня. От улиц остались лишь контуры, обозначенные заостренными верхушками заборов, сами дома были засыпаны по окна. Сразу за деревней начиналось снежное поле. Сквозь белую пелену оно казалось бесконечным, и где-то вдалеке с трудом угадывалась темная линия Хмурого леса.

Сам лес встретил непогоду смиренно. Сосны-великаны постанывали под порывами ветра, хрупкие осины звенели от холода, а ели покорно опустили мохнатые лапы, придавленные тяжелыми снежными шапками. Ни зверье, ни птицы не покидали насиженных мест. Волки прятались в логове в овраге на северной стороне, лисы свернулись в теплых норах, прикрывая носы пушистыми хвостами, а белки так и вовсе сбились в один рыжий ком, задремав в глубоком дупле старого дуба.

Все затаились.

И только одно живое существо неспешно пробиралось между деревьев. Старый тулуп укрывал скрюченную фигуру до колен, ватные штаны защищали от холода, а снегоступы, сделанные из хвойных лап, не давали проваливаться в сугробы.

Тяжело вздыхая и охая, старая Бри брела вперед, безуспешно прикрываясь от колючего снега. Ее седые волосы, выбившиеся из-под серой вязанной шапки, заиндевели вокруг лица, нос покраснел, а щеки, казалось, и вовсе промерзли насквозь. И все-таки она шла. Останавливалась через каждый десяток шагов, прислушиваясь, присматриваясь к одной лишь ей заметным символам, а потом шагала дальше, послушная неведомым голосам.

Это они выгнали ее из теплой избушки, в которой уютно потрескивал очаг и пахло можжевеловой настойкой, и отправили на окраину Хмурого леса. В ту его часть, которую старая Бри предпочитала обходить десятой дорогой. Слишком близко к оскверненному замку…

И вот она здесь. Меж двух слабых сосен, сиротливо жавшихся друг к другу. Кругом лишь снег, сумрак и угрюмое завывание ледяного ветра.

И все же старая Бри чувствовала, что она здесь не одна. Длинной палкой, которая верно служила во время прогулок по лесу, она принялась прощупывать ближайшие сугробы, и в одном из них наткнулась на что-то твердое.

Опустившись на колени, она принялась разгребать снег и вскоре увидела темный край походного плаща. Потянула за него, но он не поддался – почему-то был слишком тяжелым. И лишь раскопав еще больше, Бри поняла почему.

В плащ был кто-то завернут. Кто-то уже ступивший одной ногой за теневую грань. Серебристая паутина жизни была столь блеклой, что ее едва удавалось рассмотреть.

– Потерпи, милый, потерпи, – тихо запричитала старуха, – я помогу.

Старой Бри пришлось непросто. Пока она раскапывала голову, снег норовил заново засыпать ноги. Тяжелые меховые варежки то и дело сползали с рук, а поясница, давно уже отвыкшая от таких нагрузок, предательски ныла. Однако Бри не остановилась. Она разгребла свою страшную находку, вытащила из кармана моток веревки, который всегда носила с собой на непредвиденный случай. Один конец намотала себе вокруг талии, второй привязала к петле на черном плаще. Потом смахнула с указательного пальца одной ей видимую белесую нить и пустила ее по веревке, чтобы своей силой поддержать бедолагу, попавшего в беду.

Самым сложным оказалось сдвинуть неудобную ношу с места, но Бри справилась, сделала первый шаг и пошла дальше, тяжело опираясь на свою палку.

Будь она помоложе, дело бы шло быстрее, но возраст давно вступил в свои права и диктовал как жить. Кряхтя и охая она пробиралась по заснеженному лесу к избушке, затаившейся вдали от проторенных троп. Когда ветер швырял в лицо грозди колючего снега, Бри неуклюже отворачивалась и ворчала: