– Да уймись уже, окаянный.

К кому она обращалась, никто не знал. Даже она сама.

Спустя час, а может, и больше, далеко впереди замаячил рыжий огонек свечи, оставленной в окне избы. К этому времени Бри совсем выдохлась. Ее бледные выцветшие от прожитых лет глаза слезились. А ноги так и вовсе через раз опасно подгибались. И все-таки она дошла. У просевшего крыльца скинула с себя веревку, кое-как разогнулась и потерла онемевшую спину.

– Стара я для таких походов, ох и стара.

Она зашла в дом и спустя пару минут вернулась с жесткой плетеной циновкой. Примостив ее на ступенях, Бри ухватилась за покрытый наледью и сосульками лохматый воротник и втащила свою находку сначала на крыльцо, а потом и через порог.

В маленьком домике было тепло и тесно. Снег, который Бри смела возле дверей, моментально превратился в лужу. Бросив на нее тряпку, Бри протащила тяжелый куль дальше – в единственную комнату, которая одновременно служила и кухней, и гостиной, и спальней – и из последних сил взгромоздила на скрипучую лежанку. А после сама тяжело плюхнулась на стул, ухватила со стола жестяную кружку и сделала несколько жадных глотков.

Устала…

Но с усталостью можно жить, а вот ее бесчувственный гость совсем плох. Поэтому Бри с кряхтением поднялась, повесила свой тулуп на гвоздь в входа, туда же отправила тяжелые штаны, нахватавшие на себя снега.

Раздевшись, она вернулась к лежанке. Старые пальцы не смогли справиться с узлом на стянутых завязках, поэтому пришлось их срезать. Бри аккуратно отогнула одну полу плаща, потом вторую и, увидев, что внутри, сдавленно охнула.

– Так ты девочка… Бедная… Как же тебя так угораздило?..

Старуха склонилась ниже и повела длинным красным после мороза носом. От тепла запахи постепенно просыпались. В доме повеяло паленым, чужой кровью и той особой горечью, которую старая Бри не спутала бы ни с чем.

– Ведьма, значит, постаралась…

Глядя на лежащее перед ней бесчувственное обгоревшее тело, покрытое коркой запекшейся крови, хозяйка тяжко вздохнула и покачала головой. Она многое в своей жизни повидала и могла точно сказать, когда у больного был шанс выкарабкаться. У девчонки шансов почти не было:

– Места ведь живого нет. Как только жива еще…

Милостивее было бы прекратить ее мучения, но кто Бри такая, чтобы распоряжаться чужой жизнью? Вместо того, чтобы предаваться сомнениям, она сходила на улицу, набрала снега в старое ведро с оплавленной ручкой и поставила его на огонь, чтобы натопить воды. Достала из старенького комода мешочки с травами и несколько пузырьков с редкими порошками. Каждый из них стоил как половина замка Родери, но разве сейчас цена имела значение?

Бри разложила их на столе, достала из потайной ниши за очагом серебряный нож в кожаной заскорузлой от времени оплетке и принялась тихонько нашептывать слова, известные ей одной.

Не торопясь и не смолкая она добавляла в ведро то один ингредиент, то другой. То окунала метелочку из лаванды, то неспешно сыпала крупицы порошка, перетирая их морщинистыми пальцами. После каждой добавки перемешивала содержимое деревянной ложкой, ею же набирала немного отвара и, подув, подносила к губам пострадавшей.

Что-то попадало в рот, что-то просто стекало по растрескавшейся коже.

Зелье становилось то прозрачным, как слеза ребенка, то черным, будто сердце тьмы. Иногда оно пахло фиалками, а иногда Бри приходилось открывать окна, чтобы выветрить едкий запах серы.

Когда все ингредиенты были смешаны, она вынесла ведро на улицу и, прикрыв деревянной крышкой, поставила на снег, чтобы охладить содержимое. А сама вернулась в дом, взяла ножницы с изогнутыми ручками и принялась состригать прилипшую расплавленную ткань.

Иногда бедняжка едва заметно шевелилась, и тогда Бри склонялась ниже и тихо шептала:

– Ты лучше спи, милая. Спи. Не надо тебе просыпаться. Тут плохо.

И девушка затихала.

Бри ее раздела, собрала перепачканные сажей и кровью ошметки и вынесла из дома, а вернулась уже с остывшим ведром. Достала все простыни, что имела, изрезала их на лоскуты и, хорошенько промочив отваром, с ног до головы обложила ими бедняжку.

А потом просидела с ней всю ночь, повторяя заветные слова и наговоры, по капле сцеживая неподатливую силу в растерзанное тело и уговаривая капризных богов пощадить несчастное создание.

***

Миновала почти неделя.

В избушке стоял тяжелый запах болезни и смерти. Она коварно заглядывала в окно, нашептывала свои страшные сказки в дымоходе, сливалась с воем непогоды и царапала когтями по крыше.

Старая Бри по-прежнему меняла бинты, пропитанные целебным отваром, но все чаще хмурилась, думая о том, что милосерднее было бы позволить бедняжке умереть.

С того момента, как та оказалась на низкой лежанке в темной избе, ее глаза ни разу не открылись. Стоило ее сознанию подняться на поверхность, несчастная начала тревожно постанывать, и старуха капала на ее потрескавшиеся губы отвар синего папоротника, снова погружая в сон без боли и страданий.

Но это ведь не могло продолжаться вечно.

Надо отпускать.

На седьмой день Бри убрала изрядно опустевшую склянку с целительным порошком обратно в комод.

– Отдыхай, девочка. Я больше не стану тебя мучить, – со слезами на глазах прошептала Бри. – Мне не по силам залечить твои раны.

Если бы это был просто огонь, она бы справилась, но ведьмин отпечаток проникал все глубже, мешая лекарственным зельям и обрядам.

– Спи.

Однако утром, когда старуха поднялась со своей скрипящей кровати, девушка была еще жива. Как и к вечеру. Как и на следующий день. Ее состояние не улучшалось, но и не становилось хуже.

Глядя на искореженное тело, Бри все больше недоумевала – как бедняжке удавалось? Откуда она черпала столько сил, чтобы удержаться по эту сторону грани.

Что-то держало ее здесь. Или кто-то?

Бри не знала ответа на этот вопрос. Все, что ей оставалось, – это менять бинты, варить зелье для сна да приносить молитвы богам, чтобы пощадили.

На десятый день в избе стало совсем тяжко дышать. Плотный травяной дурман смешивался со сладковатым запахом больной плоти и горечью пота. Бри задыхалась. Проветрить бы, но ее гостья была так слаба, что любой сквозняк мог стать фатальным. Поэтому когда не надо было ухаживать за ней, Бри выходила на крыльцо и слепо смотрела на снежный буран. Столько времени прошло, а он все не утихал, продолжал засыпать лес и ее скромное жилище. Бри даже не пыталась расчищать тропу до сарая, стоящего чуть поодаль. Зачем? Все равно через час заметет.

На ее памяти, никогда еще не было такой непогоды – отчаянно злой, неукротимой, полной скрытой боли. Она будто требовала чего-то и ждала, но старая женщина никак не могла понять чего.

– Что же тебя так разозлило? – горько спрашивала она, подставляя морщинистое обветренное лицо под порывы колючего ветра. – Кого ты хочешь наказать?

Ответа снова не было.

В очередной раз набрав ведро снега, Бри вернулась в дом. Сняла с веревки постиранные бинты и, пока вода грелась, принялась сворачивать их в рулончики. Потом взяла сдувшиеся мешочки с травами. За эти дни она потратила столько запасов, что хватило бы на всю зиму. Но Бри не жалела. Зачем же еще запасать, если не для лечения и облегчения мук?

Зелье тихо булькало на огне, а она аккуратно снимала с больной старые побуревшие от сукровицы бинты. И хотя она постоянно следила за их влажностью, местами они все-таки присыхали.

– Потерпи, я аккуратно, – по привычке ласково говорила Бри, прекрасно зная, что ее не слышат.

Осторожно подцепив краешек, она потянула бинт, но тот не поддался, опасно потянув за собой корку.

– Погоди, сейчас размочу.

Бри отошла к столу. Налила в жестяную миску теплой воды и двинулась обратно, но старые глаза подвели. Не заметила она, как из-под лежанки выкатился клубок серой колючей пряжи, и споткнулась.

Миска улетела в сторону, а сама Бри повалилась на лежанку и со всего маха ухватила за обожженную ногу. Гостья едва заметно дрогнула и застонала от боли.