Перед ним стоял африканский «хорьх» Роммеля. Как он очутился здесь?

— Что это за машина? — спросил Розе у механика в комбинезоне со знаками НСКК на пилотке.

— Машина бригаденфюрера Коннеля, — ответил механик. — Он на ней приехал из Берлина, и говорят, что она досталась ему из какого-то парашютного штаба. — Механик в подтверждение своих слов даже показал жестянку со старыми, армейскими, номерными знаками, потому что «хорьх» был с новыми номерами — СС.

Механик еще что-то говорил, но Розе его не слушал. Он уже не помнил себя и не осознавал, что делает, когда схватил молоток, лежавший на подножке армейской амфибии, и, теряя рассудок, начал бить молотком по капоту, стеклам и кабине «хорьха». Он что-то кричал, но никто из проходящих мимо на него не обращал внимания, кроме его конвоиров. Им пришлось повозиться с ним, и Розе пришел в себя, только лежа на бетонном полу гаража, с разбитым в кровь лицом и руками, заведенными за спину до хруста в суставах. Во рту стоял солоноватый привкус крови, а жандармы, как бульдоги, запыхавшись, лежали на нем сверху.

— Нет, голубчик, теперь с тобой по-другому придется, — сказал старший из конвоиров и защелкнул браслеты наручников на запястьях штрафника.

Через четверть часа его приковали к стальному пулеметному столику амбразуры, и жандармы ушли, оставив ему пулемет МГ-42 и целую полку снаряженных магазинов с патронами, похожих на спаренные консервные банки. Бывший обер-лейтенант, а ныне штрафник, Готфрид Розе поглядел в узкую щель амбразуры, но никого не увидел на исковырянной воронками земле и, не целясь, просто так дал длинную дробную очередь.

Пулемет работал.

Бригаденфюреру доложили, что машина его немного пострадала от воздушного налета, вместе с грузовым лифтом гаража. Почему-то это известие огорчило коменданта не меньше, чем известие о прорыве русских на вал.

Утром был убит комбат Беляев. В командование вступил капитан Абрамов. Батальон держался на гребне вала ровно сутки, отвлекая на себя внимание и огонь гарнизона цитадели, пока саперы у южных ворот не построили мост у пролома и на помощь батальону не переправились два огневых взвода сорокапяток, которые помогли отбить отчаянные контратаки немцев. Дальше стало полегче, и батальон начал сам проникать в цитадель. Его уже не могло остановить то, что фаустники разрушили мост, по которому подходила подмога, да и саперы за ночь успели построить новый мост.

В семь утра его снова разрушили, но теперь на валу было столько народу, пушек и минометов, что столкнуть все это с вала оказалось для гарнизона цитадели не под силу.

Штурмовые группы стали просачиваться внутрь цитадели.

Дот помогли взять саперы. Два пуда взрывчатки сорвали бронедвери с тыльной стороны дота, которую прикрывала башня, но башню взяли на себя артиллеристы: ослепили беглым и частым огнем сразу нескольких батарей по окнам, амбразурам и бойницам. Били прямой наводкой, чтобы прикрыть всего пять человек взвода старшины Фомина — все, что осталось после суточного сидения на валу. Но эти пять человек чувствовали себя взводом и действовали как взвод. Познань стала школой уличных боев, и те, кто оставался жив к штурму цитадели, были уже академиками своего дела и могли делать такое, что даже бывалые солдаты разводили руками: «Быть не может».

Старшина Фомин и его взвод из пятерых человек, как и все остальные штурмовые группы дивизии, поступали вопреки всякой логике, лезли там, где, казалось бы, нельзя было пролезть, атаковали тогда, когда не рекомендовал ни один устав ни одной армии в мире. В гарнизонах дотов у немцев меньше роты никогда не было, и пятеро ребят фоминского взвода тоже это знали, но упорно и настойчиво прорывались в дот, считая, что главное — это добраться до немца, а сколько их там — это неважно. Шапкозакидательством тут и не пахло. Это была реальная оценка своих сил, и они доказали, что все у них без ошибок.

Едва после взрыва сорвало бронированные створки дверей, в проем выпустили все фаустпатроны, что оказались под рукой — их было не меньше двадцати, и они были запасены самими немцами под противоосколочным козырьком дота. Потом в дым и копоть ушел весь взвод — все пятеро. В первом ярусе дота мало кто уцелел, но дальше был этаж подачи снарядов, и там пришлось воевать по подвальным правилам — на нож и пистолет. Пришлось туго, и неизвестно, чья бы взяла, но Пахомов очередью поджег штабель полузарядов артиллерийского пороха, и сразу стало как в аду — порох, сгорая, свистел и визжал, рассыпался искрами и едкой гарью. Всем стало не до драки, и дружно дернули наверх. И свои, и немцы. Пятеро успели раньше, и это оказалось очень важным, потому что, очухавшись и хлебнув всего по глотку свежего воздуха, они стали хозяевами положения у выхода — все, кто выскакивал оттуда, попадали под автоматы.

Сила ломала силу.

Цитадель еще сопротивлялась. Самолеты сбросили над Познанью листовки с воззванием Гитлера: «Мои дорогие солдаты и бойцы крепости, упорно и твердо держитесь за каждый дом и каждый горящий или разрушающийся квартал». Гитлер продиктовал это воззвание своей секретарше Кристе Шредер, находясь в шоковом состоянии от только что полученного известия о результатах закончившейся в Ялте конференции глав правительств стран, воевавших против Германии. Доктор Гиезинк отметит потом, что фюрер был болезненно бледен, правая рука ходила ходуном так, что фюрер, пытаясь совладать с ней, порвал несколько листков из донесения РСХА о конференции Сталина, Черчилля, Рузвельта. Слова, обращенные к познанскому гарнизону, он то выкрикивал, то с трудом заканчивал фразу почти шепотом, словно знал, что его заклинания обращены уже не к живым, а к мертвецам.

«Сталинграда наоборот» в Познани не получилось.

Для окончательного подавления сопротивления гарнизона и артиллерийской поддержки штурмовых групп дивизий генералов Баканова и Хетагурова было решено ввести в цитадель танки и САУ. Им понадобился мост, и, саперы построили его, и танки с самоходками вползали в черную дыру пролома у южных ворот, а за ними, прикрытые огнем и броней, шли на выручку штурмовым батальонам Сарычева и Абрамова вторые эшелоны дивизий. Это было очень кстати, потому что роты и взводы в головных батальонах были настолько прорежены, что оставалось только удивляться, как они продолжают воевать и умудряются двигаться вперед и над землей, и под землей.

Трое суток прикованный цепью Розе провел у амбразуры. Все шло своим чередом, ему приносили заряженные магазины, гранаты, еду, и он исправно стрелял, швырял гранаты, точнее, просто просовывал их в узкий проем между стальными шторками, когда слышал в мертвой зоне своего пулемета русскую речь или выстрелы чужого оружия. Боеприпасов он не жалел. Рейх не обеднеет от лишней брошенной гранаты и хорошей очереди, и всего этого в крепости хватит на годы — не зря тут размещались арсеналы Вартенланда.

Сектор обстрела был не очень широкий, и виднелась только часть вала и проход между двух дотов, контролирующих тыл главной башни. Ее упорно штурмовали русские, и, когда время от времени среди руин и воронок показывался кто-то из них, Розе стрелял. МГ-42 — точная машина и при хорошей тренировке бьет без промаха. Штрафник чувствовал себя, как в тире. За все время его ни разу не обстреляли.

Сегодня утром на его пост приходил сам майор Холфельд. Майор командовал южным сектором обороны и по поручению Коннеля проводил награждение отличившихся солдат и офицеров гарнизона. Сегодня ночью из Берлина вместе с листовками фюрера самолеты сбросили несколько мешков с крестами, а кроме того, извещалось, что все солдаты штрафных и дисциплинарных рот, принимавшие участие в обороне крепости, становятся полноправными солдатами и тоже могут награждаться всеми орденами рейха, включая и «Риттеркрейц» — Рыцарский крест — высший военный орден рейха.

Однако, когда адъютант майора пристегивал обратно обер-лейтенантские погоны Розе, сам майор Холфельд сказал, что бригаденфюрер отменил только наказание, вынесенное военно-полевым судом, но собственную шутку оставляет в силе — обер-лейтенант должен оставаться прикованным на своем месте у пулемета, и сам комендант следит за его судьбой.