Понемногу согреваюсь, усталость берёт своё. Веки тяжелеют, сознание ускользает. Пытаюсь удержаться, но тщетно. Проваливаюсь в беспокойный сон, полный обрывков воспоминаний и тревожных предчувствий.

Просыпаюсь от ощущения чужого дыхания на своей щеке. Сердце бешено колотится в груди. Резко поворачиваюсь и вижу его. Молох. Он лежит на боку, рядом со мной, одетый.

По ровному дыханию понимаю, что он спит.

В голове проносится шальная мысль: «А что если сейчас попробовать сбежать?”

В доме вроде бы все затихли. Музыки больше не слышно. Я потихоньку спущусь и сбегу.

Но Молохов, словно прочитав мои мысли, притягивает меня ближе к себе. Обнимает, прижимает, и о побеге приходится отказаться.

Я никогда не спала с мужчиной. Даже просто в кровати не лежала. С любой вечеринки возвращалась домой без ночёвок. В универе меня даже подкалывали, что я мамина доченька, которая одуванчик ни разу не бубенчик.

Просто я никогда не видела смысла нажираться в хлам, чтобы вырубиться, а утром проснуться голой с каким-нибудь парнем, который воспользовался твоей беспомощностью. И на следующий день рассказывать подругам, какой треш вчера был. Мне это было неинтересно, и я всегда чувствовала ответственность перед мамой. Мы жили с ней одни. Она работала на двух работах, я училась и подрабатывала. Папа умер, когда мне было двенадцать. И это накладывало на меня большой груз ответственности.

И вот теперь я лежу полуголая в одной кровати с незнакомцем. Все мои моральные принципы нарушены. А самое, наверное, страшное в этой ситуации — мне нравится чувствовать тяжесть его руки, нравится, что он обнимает, не просто робко и неуверенно, как молодые парни. А именно сильный настоящий мужчина. И запах от него приятный. Такой терпкий, что-то с цитрусом, у меня даже слюна выделяется.

Это наверно оттого, что я не ела ещё. В желудке урчит.

Решаю попробовать выбраться из-под руки Молоха. Приподнимаю её с трудом, она будто тонну весит. Бочком двигаюсь к краю. И снова, когда, мне кажется, ещё чуть-чуть и выскользну. Молохов, словно кот, который играет с мышкой, сгребает меня в охапку и придвигает к себе. Только теперь ещё и наваливается сверху. Я даже вздохнуть не могу.

— Куда собралась? — он хрипло шепчет мне на ухо.

— Я попить хочу, — лепечу едва слышно.

Он откидывает с меня одеяло куда-то в ноги. Теперь я чувствую, какой он горячий, и мне моментально становится жарко. Тяжёлая ладонь ложится поверх моей небольшой груди. И начинает катать сосок словно шарик. С каждой секундой прикосновение всё острее. Дыхание сбивается. А он ведь больше ничего не делает. Только грудь трогает. Наконец, он убирает руку, и я радуюсь, что можно выдохнуть. Только, оказывается, рано, потому что он проводит рукой по нижним губам, нажимает большим пальцем на холмик, массирует его, а по моему телу проносится горячая волна. И это так остро, так электрически заряжено, будто его пальцы выпускают ток.

— Пожалуйста, не надо, — всхлипываю тихонько, пытаясь сопротивляться из последних сил.

— Юля, тише. Иди сюда, малышка, — шепчет Молох, отодвигает мою кружевную броню в сторону и вводит в меня палец.

А я цепенею. И не только оттого, что его палец теперь во мне, но и потому, что меня зовут Арина. Он с кем-то меня перепутал.

Я замираю, его пальцы всё ещё движутся во мне, но в голове резко проясняется.

— Я не Юля, — выдыхаю, и мой голос звучит чужо, дрожаще. — Меня зовут Арина.

Его рука останавливается. Молох приподнимается, и в полутьме я вижу, как его глаза сужаются. В них мелькает что-то — недоумение, раздражение, а потом… холод. Ледяной, пронизывающий.

— Что? — его голос теперь не хриплый, а резкий, как удар ножа.

Я сжимаюсь под ним, внезапно осознавая, насколько уязвима. Его тело всё ещё прижимает меня к кровати, пальцы — внутри.

— Я Арина, — повторяю чётче. — Ты перепутал.

Он аккуратно убирает руку, откидывается назад, и я мгновенно прижимаю колени к груди, отползаю к изголовью. Сердце колотится так, будто хочет вырваться.

Молох садится на край кровати, проводит рукой по лицу, будто стирая с него сонную маску. Потом резко встаёт, шагает к окну, хватается за подоконник. Спина напряжена, плечи подняты.

— Чёрт, — сквозь зубы бросает он.

Я не знаю, что хуже — его ярость или его молчание. Но я теперь я хотя знаю, что он не тронет. Не со мной он хотел заняться сексом, с другой.

И это может быть моим шансом.

— Выпусти меня, пожалуйста, — говорю тихо, но чётко. — Меня уже дома потеряли.

Он смотрит на часы, потом в окно. На улице ещё темно и тихо.

— Собирайся, — говорит он. Одно слово и моё сердце подпрыгивает от радости. Неужели он правда отпустит?

Меня не надо долго уговаривать. Я соскакиваю с кровати, дрожащими руками натягиваю ещё мокрую юбку. Глазами ищу свои мокрые кеды.

— Не тяни, — Молох бросает мне куртку. — Надень это.

Куртка пахнет его запахом. Его взгляд тяжёлый, будто пригвождает к стене.

— Готово, — бормочу, засовывая руки в рукава.

Он кивает к двери:

— Иди.

Коридор тёмный, только где-то внизу тускло светит лампа. Я иду впереди, чувствуя, как он следует за мной в двух шагах. Его дыхание ровное, но в тишине оно кажется громким.

На первом этаже на диванчиках спят девушки и мужчины, видимо, те, кому не хватило комнат. В гостиной следы вчерашней вечеринки: пустые бутылки, пепельницы, смятые салфетки.

Молох щёлкает замком у входной двери. Сердце падает.

— Куда мы?

Он открывает дверь. Ночной воздух резкий, с запахом дождя наполняет грудь. Наверно, так чувствуют себя заключённые, которых чувствуют вкус свободы. Я всего сутки была взаперти, но как же сладок её вкус.

— До города далеко. Ты не дойдёшь.

За порогом — гравийная дорожка и чёрный внедорожник. Он открывает пассажирскую дверь, жестом указывает садиться.

— Я...я на скутере или могу вызвать такси.

— В три ночи? В этой глуши? — он усмехается. — Садись, Арина.

Моё имя на его языке звучит странно.

Я делаю шаг к машине, чувствуя, как гравий хрустит под тонкой подошвой мокрых кед. Внезапно сзади раздаётся хлопок двери — кто-то вышел на веранду.

— Эй, Молох! — мужской голос хриплый от сна. — Куда это ты в такую рань?

Я замираю не оборачиваясь. Пальцы непроизвольно впиваются в рукава чужой куртки.

— Дела, — коротко бросает Молох через плечо.

— С этой куклой? — слышится похабный смешок. — Да ты, брат, вовсе охренел...

Молох резко поворачивается, и в его позе появляется что-то хищное.

— Закрой пасть, Димон. Или я её закрою.

Тишина. Потом недовольное бурчание и скрип двери.

Я быстро забираюсь в салон, прижимаюсь к дверце. Сердце колотится где-то в горле. Машина пахнет кожей, кофе и чем-то металлическим — возможно, оружием.

Молох заводит двигатель, и внедорожник рычит, как разбуженный зверь. Мы выезжаем на дорогу. Моего скутера уже нет.

А я ведь даже ещё за него не расплатилась. Ещё и за сумку придётся штраф платить.

“Но ничего, переживу. Зато живая и почти целая вырвалась,” — успокаиваю себя, но радоваться пока боюсь.

— Спасибо, — выдавливаю я через минуту молчания.

Он не отвечает, только пальцы сильнее сжимают руль. В свете приборки его профиль кажется вырезанным из камня — жёсткий, неуступчивый.

— Адрес, — коротко говорит он, словно у него все слова под запись.

Диктую адрес. И остальную дорогу мы едем молча. Когда горизонт окрашивается розовым светом, мы подъезжаем к моему дому. Окна на кухне горят, мама, наверно, спать не ложилась. Переживает. Сердце сжимает болью от переживания за неё.

— Ну всё. Топай, — приказывает Молох.

Я выхожу из машины. Всё ещё не верю, что всё закончилось.

— Спасибо, — искренне благодарю его. Он лишь слегка кивает головой, несколько секунд не сводит с меня глаз.

— Завязывай с такой работой, — даёт мне напутствие на будущее. Не успеваю ответить, как он резко отъезжает. Мой голос тонет в звуках двигателя. Я стою на асфальте, сжимая в руках края его куртки. Утренний ветерок треплет мои растрёпанные волосы. Машина Молоха исчезает за поворотом, оставляя после себя лишь запах бензина и чувство нереальности происходящего.