— Ну я… я же первый её заметил, значит, моя, — тонким голоском блеет толстяк.

Я так и вижу, как он трясётся перед Молохом.

— У тебя был шанс. И я тебя предупреждал. Никаких грубостей с приглашёнными девушками. Хочешь жести, вали к себе и там жести. Но не здесь.

Напряжение в комнате становится почти осязаемым.

Каждое слово, просочившееся сквозь дверь, режет слух. «Пометил… моя…» Что это за место, где действуют средневековые устои?

— А потом отдашь? Когда сам с ней закончишь? — не отступает Михалыч. — Девка больно красивая. Понравилась мне.

Мне так мерзко становится после его слов. Будто я в бордель какой-то попала, а желание женщины здесь ничего не значит. Только как мужчины решат и её поделят.

Его слова — словно липкая грязь, обволакивают меня, душат. «Отдашь… закончишь…» Мерзко, противно, страшно. Я не вещь, не кукла, чтобы меня передавали из рук в руки!

Надо бежать отсюда. Срочно! — осознаю это чётко. Я не хочу, чтобы меня делили. А что если он правда потом отдаст меня Михалычу. Ну нет.

На ватных ногах подхожу к окну. И вижу перед собой плоскую крышу. Чуть дальше забор, и на другой стороне улицы мой скутер. Вот бы добраться до него.

Это мой шанс. Нельзя его упустить.

Прислушиваюсь. Голоса за дверью все ещё приглушены. Сейчас или никогда. Дёргаю ручку на окне, оно, к счастью, не заперто. Открываю, стараясь не шуметь. Ветер тут же обдаёт лицо вечерней прохладой, словно приветствуя моё решение. Вылезаю на крышу. Она шершавая, грубая, но под ногами ощущается как спасение.

Смотрю вниз. Невысоко, но, блин страшно. В голове вспыхивает мысль о возможном переломе, но страх быть «помеченной» и «отданной» сильнее.

Делаю глубокий вдох, чтобы успокоиться. И так на счёт три: «Раз… два…» Три произнести не успеваю, сильные руки обхватывают меня за талию и втаскивают обратно в комнату.

— Отпусти! — срываюсь на крик от страха.

Сердце рвётся из груди. Меня швыряют на кровать. Молох наваливается сверху, придавливая своим телом. Воздух перехватывает, в лёгких не хватает кислорода.

— Нет! Только не это! — кричу я, но из-за нехватки воздуха наружу вырывается лишь сдавленный стон. Его лицо близко, слишком близко. В глазах злость.

— Заткнись, — приказывает Молох, а я ничего не могу с собой сделать. Мне плохо, нечем дышать.

Инстинкт самосохранения берёт верх над мозгом. Извиваюсь под ним, словно змея, пытаясь выскользнуть из-под его тяжести. Бью руками, царапаю лицо, целюсь в глаза. Он рычит, как зверь, пытаясь удержать меня. Ловит мои руки и поднимает над головой, прижимает к матрасу.

— Послушай меня, истеричка, — рявкает на меня, и я замолкаю.

— Пожалуйста, отпустите меня, — продолжаю скулить. — Я же вам ничего плохого не сделала.

— Во-первых, ты себе шею свернёшь, если спрыгнешь, а во-вторых, ты и шага сделать не успеешь к воротам. Так что заткнись и делай, как я сказал. Просто заткнись.

Сквозь панику до меня, наконец, доходит его спокойный тон и смысл слов.

Он не хочет меня трогать? Не будет?

— Поклянитесь, что не отдадите меня этому уроду, — шепчу в ответ.

Мы смотрим друг на друга, тяжело дыша. Мои руки все ещё зажаты над головой, его тело давит сверху, но теперь это не кажется таким уж удушающим. Скорее, пугающе интимным. Чувствую и как твердеет его мужское достоинство, упирается мне вниз живота.

Его глаза изучают меня, в них больше нет злости, только что-то сложное, непонятное. Я не могу расшифровать этот взгляд.

И вдруг он целует меня.

Не нежно, не робко, как мой парень. По-мужски сильно, властно. Его губы грубо накрывают мои, требуя ответа. Я замираю в шоке. Этот поцелуй такой неожиданный, такой… напористый, требовательный, не терпящий отказа.

Инстинктивно я должна оттолкнуть его, вырваться, закричать. Но я не двигаюсь. Мой мозг словно парализован. Все мои чувства обострены до предела.

Я чувствую твёрдость его тела, его запах — смесь мускуса и чего-то терпкого, незнакомого.

Он открывает мои губы, углубляя поцелуй. Я чувствую его язык, который скользит внутрь, касается моего языка и в моём животе вспыхивает странный огонь.

Это совсем не похоже на страх, хотя он всё ещё присутствует, где-то глубоко внутри.

Мои губы не отвечают. Я всё ещё в шоке, знаю, что должна сопротивляться, но тело не слушается. Оно словно предало меня, застыло в ожидании.

Поцелуй становится более требовательным, его губы терзают мои. Мой мозг отчаянно сигнализирует об опасности, приказывает бежать, сопротивляться, но тело… тело словно опьянено этим грубым напором. Я чувствую силу незнакомца, его власть, и это… пугает и одновременно притягивает.

Я всегда считала себя скромной, правильной девочкой. Но сейчас, под этим обжигающим поцелуем, просыпается что-то дикое, неизведанное. Это словно тёмная сторона меня, которую я никогда не знала. Его язык исследует каждый уголок моего рта, и я чувствую, как мои щёки горят, и не только щёки.

Я начинаю отвечать. Неумело, робко, но отвечаю. Мои губы раскрываются навстречу его. Не чувствуя сопротивления, Молох отпускает мои руки, до этого скованные над головой. Интуитивно касаюсь его волос. Они жёсткие, непослушные, но мне нравится это ощущение.

В животе разливается тепло, которое постепенно охватывает всё тело. Я чувствую, как дрожат мои колени, как учащается дыхание. Этот поцелуй — словно взрыв, который уничтожает все мои предубеждения и страхи. Он властный, грубый, но в то же время невероятно чувственный. И я не хочу, чтобы он заканчивался.

Молох отрывается от моих губ, тяжело дыша. Наши взгляды встречаются, и я вижу в его глазах отражение собственного желания.

— Успокоилась? — спрашивает холодно, как будто не целовал меня только что. Хотя его тело и глаза выдают, как он возбуждён. Его выдержки можно только удивиться. У меня сто процентов всё на лице написано. И от этого становится неловко. Мне будто в душу заглянули. А я своим поведением ещё и доказала, его слова.

Но надо отдать ему должное, успокаивать он умеет. Я даже не сразу вспомнила, как на кровати оказалась.

Молох встаёт, не дождавшись от меня ответа, резко бросает приказ.

— Переоденься. Одежда в шкафу.

Подходит к окну, захлопывает его и снимает ручку. После этого выходит из комнаты, и я остаюсь одна.

Ещё несколько минут лежу на кровати, пытаюсь прийти в себя, руки лежат на животе, а я пытаюсь разобраться в тех новых чувствах, которые до сих пор бушую в груди. А больше всего меня волнует сладкая истома внизу живота. Тело ноет, недовольное таким исходом. Мне хочется большего.

Сажусь на кровати. Встряхиваю головой.

О чём я вообще думаю? Из-за какого-то поцелуя я уже готова незнакомому мужчине отдаться. Вот дура! Знала бы моя мама, что творится в моей голове, то… это даже представить страшно.

Я ёжусь. После жаркого поцелуя начинается озноб. Мокрая одежда ещё сильнее усиливает эффект. Да, лучше переодеться. Поднимаюсь и иду к шкафу. Одежды здесь немного. Халаты висят, белые футболки на полочках.

Рывком снимаю свою футболку, юбку, бюстгальтер. Трусики решаю оставить. На мне высохнут. Хоть какая-то защита.

Надеваю футболку, которая не знаю, на сколько размеров больше, но доходит мне почти до колен. А сверху и халат накидываю, чтобы согреться.

Забираюсь под одеяло, с головой накрывшись. Хочется закрыть глаза, и открыв их увидеть, что это всего лишь страшный сон. Хочется забыть этот день, этот поцелуй, этого мужчину. Но мысли роятся в голове, не давая покоя.

Мама… Что она сейчас чувствует? Наверное, места себе не находит. А я даже не могу ей позвонить, телефон намок вместе со мной, когда меня в бассейн толкнули. Так что теперь он мёртв, как и надежда на связь с внешним миром. Она так переживает за меня всегда. Если бы она только знала, где я и с кем… Страшно даже представить её реакцию. Слёзы душат. Становится невыносимо тоскливо. Хочется домой. К маме.