— Мам, привет… — Ольга сглотнула, словно пытаясь протолкнуть сквозь горло тяжёлые, колючие слова. — Не пугайся, пожалуйста. Я… я в больнице.

Пауза. Долгая, гудящая, как натянутая струна перед разрывом.

— Что?! — голос матери взлетел вверх, сорвался на пронзительный вскрик. — Что случилось?! Где ты?! Оля, господи…

— Мам, тише, прошу. Всё не так страшно. Я… потеряла сознание. Меня привезли на обследование. Врачи говорят — стресс, ничего критичного. Скорее всего, завтра выпишут.

— Как это «ничего критичного»?! Ты в больнице! Одна! — в голосе плескалась паника, приправленная горьким упрёком. — Я сейчас же приеду! Где ты находишься?!

— Мам, не надо. Уже поздно, посещения закончились. Меня всё равно к тебе не выпустят.

— Мне всё равно! Я буду ждать под дверью, но я должна… должна быть рядом!

— Мама, — Ольга перебила мягко, но твёрдо, без тени раздражения. — Приезжай утром, ладно? Пожалуйста. Сейчас я просто хочу уснуть. Нет смысла метаться по ночному городу.

Молчание. Только тяжёлое, прерывистое дыхание матери, она явно пыталась взять себя в руки, выровнять голос, мысли, чувства.

— Ты… ты из-за меня так, да? — наконец прошептала она, и голос дрогнул, стал тише, почти беззвучным. — Из-за того, что я… что я позвала тогда Михаила. Оля, прости. Я не хотела. Я просто думала…

— Мам, не сейчас, — Ольга закрыла глаза, чувствуя, как к ним подступают слёзы, обжигающие, непрошеные. — Давай поговорим завтра. Спокойно, без суеты.

— Хорошо, — мама всхлипнула. — Утром. Я буду у тебя к восьми. Ты… ты береги себя, доченька. Очень прошу.

— Постараюсь. Спокойной ночи, мам.

— Спокойной ночи.

Ольга нажала «отбой» и опустила телефон на тумбочку, экраном вниз. Не хотела видеть ни уведомлений, ни звонков, ни сообщений. Ничьего присутствия.

Она повернулась на бок, подтянула колени к груди, пытаясь свернуться в тугой, защитный кокон, такой маленький и плотный, чтобы её больше не было видно, чтобы мир забыл о её существовании. Взгляд, остекленевший от беспомощности, устремился в окно, но видел не ночь за стеклом, а лишь собственное пустое отражение, бледное, размытое, точно призрак, затерявшийся между реальностью и кошмаром.

Мысли, словно сорвавшись с цепи, рванули прочь, сквозь стены больницы, сквозь километры пространства, пробиваясь сквозь решётки и вязкую тьму бюрократических лабиринтов. Туда, где сейчас был он.

Андрей. В изоляторе. Один. В тишине, которую не нарушает ни гул мотора, ни её дыхание рядом.

Из-за неё.

Это осознание вонзилось в сознание острым, немилосердным клинком, и начало медленно поворачиваться, методично расширяя рану. Если бы она не ушла от Михаила… Если бы осталась, стерпела, смирилась, съежилась в тот безмолвный комок страдания, которым была раньше, Андрей был бы сейчас свободен.

Он мог бы сидеть в гараже, слушая рокот двигателя, который настраивал своими руками. Пить чай из треснувшей кружки. Смеяться, тем самым низким, грудным смехом, от которого всегда становилось теплее. Жил бы. Дышал полной грудью. Без этого кошмара. Без липкого ужаса, что теперь стал их общим уделом.

Но она не могла остаться. Не могла.

Слёзы пришли не сразу. Сначала внутри всё сжалось в тугой, болезненный комок, перехватывая дыхание. А потом они хлынули, беззвучным, неудержимым потоком. Горячие, солёные, они струились по вискам, заливали шею, оставляли на наволочке тёмные, бесформенные пятна отчаяния.

Ольга вдавила ладонь в рот так сильно, что почувствовала вкус кожи и соли. Она сдерживала рвущиеся наружу всхлипы, которые грозили превратиться в истерический вой.

Усталость навалилась внезапно, будто её сбили с ног мешком с мокрым песком. Тело стало тяжёлым, чужим. Веки налились свинцом, мысли расползались в густой, вязкий туман, где реальность уже сливалась с кошмаром. И на этом краю она сорвалась вниз.

Сон встретил её не покоем, а новой пыткой. Он был тревожным, рваным, сотканным из обрывков: лязг ключей по холодному металлу, чьи-то чужие шаги в бесконечном коридоре, лицо за мутным стеклом, неразличимое, но от которого кровь стыла в жилах.

Но время неумолимо двигалось вперёд. И вот сквозь пелену тревожных видений пробился первый луч рассвета — робкий, едва заметный. Утро ворвалось резко, без предупреждения. Яркий свет ударил в глаза, вынудив резко зажмуриться. За окном медленно всходило солнце, раскрашивая небо нежными розовыми мазками. В воздухе витал привычный больничный запах, смесь дезинфицирующих средств и едва уловимого аромата готовой еды.

Дверь бесшумно отворилась. В палату вошёл вчерашний врач, всё такой же усталый, но собранный, с планшетом и папкой с анализами в руках.

— Доброе утро, — произнёс он, приближаясь к кровати. — Как самочувствие?

— Нормально, — Ольга приподнялась, откинув одеяло. — Голова не кружится. Можно выписываться?

Врач открыл папку, внимательно пробежался глазами по распечаткам.

— Анализы в целом удовлетворительные. Гемоглобин немного ниже нормы, но это несущественно. Лейкоциты, тромбоциты в пределах нормы. — он поднял взгляд, и в его глазах промелькнуло что-то похожее на сочувствие. — Готов выписать вас. Но крайне важно беречь себя. Особенно в вашем положении.

Ольга нахмурилась, не понимая:

— В каком положении?

Врач слегка удивился, посмотрел на неё с недоумением:

— А вы не знали?

— О чём? — её голос дрогнул.

Он вновь опустил взгляд на бумаги, затем снова посмотрел на Ольгу, пристально, словно пытаясь прочесть её мысли.

— Вы беременны. Срок — три-четыре недели.

Слова повисли в воздухе, тяжёлые, невероятные, не укладывающиеся в сознание. Казалось, они пробили дно её реальности, и всё, что она считала правдой, начало рушиться, осыпаясь в бездну.

— Что?.. — собственный голос донёсся до неё будто издалека, хриплый, сдавленный, полный недоверия. Пальцы инстинктивно вцепились в край простыни, ощущая ледяную влажность от выступившего пота. — Это… это невозможно. Этого не может быть.

Врач слегка приподнял брови, переведя взгляд с электронного планшета на её обескровленное лицо:

— Почему невозможно? Тест на ХГЧ положительный. Уровень соответствует сроку три‑четыре недели. Вы не знали?

— Нет, я… — Ольга провела дрожащей, ледяной ладонью по лицу, словно пытаясь стереть наваждение. Внутри всё оборвалось и застыло. — Мне говорили, что я не могу… Что у меня… бесплодие. Окончательный диагноз поставили несколько лет назад.

Врач нахмурился, отложив планшет. Движения его стали медленнее, осмысленнее.

— Кто именно ставил диагноз? Ваш лечащий гинеколог?

— Специалист. В частной клинике «Эврика». Рекомендованный… — она запнулась, и в её голосе прозвучала горькая ирония, — Рекомендованный Михаилом, моим бывшим мужем.... Он его сам нашёл. Не уставал повторять, что это светило, лучший репродуктолог в городе, к нему очередь на полгода вперёд, но для нас он «сделает исключение». Михаил так гордился, что «достал» такого врача… — она замолчала, кусок воспоминания внезапно выплыл наружу с пугающей чёткостью. — Он сам возил меня на все приёмы. Задавал вопросы. А тот врач… Он сказал… — голос Ольги стал совсем тихим, — Что причина исключительно во мне. Что шансы близки к нулю. И что… что нам стоит смириться и подумать о других вариантах. О суррогатном материнстве. Об усыновлении. Но муж хотел своего наследника, кровного. Другие варианты его не устраивали, он говорил об этом с презрением....

С этими словами внутри всколыхнулась привычная, едкая горечь стыда — стыда за своё «несовершенное» тело, которое она годами ненавидела.

— Какие конкретно обследования проводились? — настаивал врач. Его голос оставался спокойным, но в нём проступила твёрдая, профессиональная интонация.

Ольга попыталась пробиться сквозь туман отчаяния к обрывочным воспоминаниям. Прошло столько времени, детали размылись, остались лишь фрагменты: стерильно-белые стены кабинета, холодное кожаное кресло под бёдрами, равнодушный голос врача, озвучивающего приговор: «В вашем случае ЭКО маловероятно. Нужно смириться». И взгляд Михаила, полный невысказанного разочарования и укора.