— Тогда я буду рядом, — ответил он, и в его глазах вновь вспыхнула та особенная искра, искра непоколебимой веры и исцеляющей уверенности, — Но ты спрашиваешь. Я ни на секунду в тебе не сомневаюсь.

Слова Андрея, все еще продолжали звучать в ее сознания, даже когда они покинули душное помещение тира. Ночь встретила их прохладным, свежим дыханием, очищающим лёгкие после спёртого, пропахшего порохом воздуха. Вдали мигали огни большого города, создавая причудливую игру света и тени. Машины неспешно скользили по влажному асфальту, оставляя за собой темные следы на блестящей от вечерней влаги дороге.

Ольга шла рядом с Андреем, чуть прижимая к себе сумку, будто в ней хранилось нечто хрупкое и невероятно ценное. На самом деле, это было новое ощущение себя: впервые за долгое время она держала в руках не только холодный металл оружия, но и твёрдую уверенность, что может управлять собственной жизнью.

Андрей завёл байк, и два ярких луча фар, рассекли бархатную тьму ночи.

— Поехали? — спросил он, но в его голосе не было вопроса, было лишь приглашение.

Ольга уже сделала шаг к мотоциклу, но вдруг замерла, будто наткнулась на невидимую стену. Пелена, застилающая глаза, медленно таяла, обнажая неприглядную правду жизни. А куда? Куда ей ехать? Эйфория, окутывающая ее последние минуты, рассеивалась, открывая то, о чем она так старательно не думала весь этот вечер.

Андрей, заметил её колебание, и не говоря ни слова, заглушил мотор.

— Что-то не так?

— Я…, — голос её предательски дрогнул, — Мне ведь нужно... домой.

Ее взгляд, полный тревоги и неуверенности, встретился с его.

— Тебе не обязательно возвращаться туда, — тихо, но очень чётко сказал он, — Прямо сейчас. Я могу отвезти тебя куда угодно. К Лизе. В гостиницу. Ко мне.

Она смотрела на него, чувствуя, как внутри все сжимается от страха и дикого желания сказать “да”, сделать этот шаг в неизвестность. Сердце колотилось, как сумасшедшее, мысли путались, словно в тумане.

Но старый, въевшийся в кости страх оказался сильнее. Он сковывал ее по рукам и ногам, не давая сделать даже крошечный шаг вперед.

— Я не могу, — выдохнула она, и это прозвучало как приговор самой себе, — Он найдёт. И тогда… тогда будет хуже, — прошептала она, с трудом подбирая слова, — Мне нужно… мне нужно время. Хотя бы одна ночь, чтобы подумать.

В ее голосе звучала такая безысходность, что даже воздух воздух, казалось, стал тяжелее. В ее душе бушевал целый ураган невысказанных страхов: как оставить все свои вещи, накопленные за годы? Где взять деньги на новую жизнь? Как вообще жить дальше без привычного, пусть и удушающего уклада?

Андрей не стал настаивать, лишь кивнул. Он снова завёл мотоцикл, его голос звучал спокойно и твердо.

— Тогда поехали. Отвезу тебя до дома.

Она молча надела шлем и устроилась за его спиной, обхватив за талию. На этот раз её объятия не были безрассудными — они были цепкими, судорожными, будто он мог защитить ее от того падения обратно в ад, которое ждало впереди.

Мотоцикл мчался по ночным улицам, разрезая воздух. Ветер бил в лицо, но уже не приносил того опьяняющего ощущения свободы, которое было раньше.

Внутри нее бушевала настоящая буря.

Зачем она возвращается? Он убьёт ее. Он точно убьёт. Она возвращается, потому что трусиха. Настоящая, жалкая трусиха. Потому что не знает, как жить без него. Потому что надеется, что сегодня он просто напился и уснул. Потому что хочет сохранить этот вечер как тайный клад, который будет согревать ее в холодные дни.

Она прижалась лбом к теплой кожаной куртке, чувствуя, как инерция страха неумолимо несёт её к порогу, пересиливая всё — и разум, и надежду, и только что обретённую уверенность.

Мотоцикл остановился. Она медленно сползла с сиденья, словно каждая клеточка ее тела сопротивлялась этому движению. Не решаясь посмотреть Андрею в глаза, она отвернулась и молча направилась к подъезду.

Ее ноги, будто чужие, сами понесли ее вперед — вверх по ступенькам, к знакомой двери, за которой ее ждала привычная клетка. Страх оказался сильнее всех ее надежд, сильнее желания что — то изменить.

Ольга вставила ключ в замок с ощущением, будто заряжает ружьё, направленное ей в грудь. Поворот — оглушительно громкий щелчок в ночной тишине подъезда резанул по нервам. Она замерла на пороге, затаив дыхание. Прислушалась. В квартире было темно и тихо.

«Спит. Спит, слава богу...» — пронеслось в сознании, и волна облегчения накрыла ее с головой.

Ольга сделала тихий шаг внутрь квартиры, стараясь слиться с темнотой. Сняла туфли, босая, на цыпочках, как вор в собственном доме, двинулась по коридору.

Каждый шаг отдавался в висках гулким эхом. Стены, казалось, давили на нее, а тени отбрасываемые слабым светом с улицы, превращались в зловещие силуэты. Сердце билось неровно, то ускоряясь, то замирая на мгновение.

Она продвигалась вперед, стараясь не издать ни звука, прислушиваясь к каждому шороху, каждому движении в темноте. Именно в этот момент свет резко вспыхнул, залив коридор ослепительно ярким светом. Ольга вскрикнула от неожиданности, инстинктивно прикрыв лицо руками.

Свет врезался в глаза — резкий, беспощадный, словно пощечина. Он выхватил из мрака фигуру Михаила, и в этом ослепительном потоке Ольга увидела то, чего боялась больше всего: его спокойствие. Не вспыльчивость, не крик — ледяную, расчетливую тишину. Не спал. Ждал.

Он сидел в кресле, откинувшись на спинку. Поза — нарочитая небрежность, но в каждом изгибе тела читалась напряженная готовность. Пальцы медленно, размеренно постукивали по подлокотнику. Не нервный тик — ритм ровный, как отчет перед казнью.

— Доброй ночи, — произнёс он, в этих двух словах было все: и приговор, и начало расплаты.

Ольга замерла на пороге, пальцы судорожно сжали ручку сумки. Она знала — сейчас начнётся. Всегда знала: стоило ей переступить порог, и пути назад уже не будет.

Михаил не шевелился, лишь глаза — холодные, немигающие следили за каждым ее движением. Свет лампы подчеркивал жесткие линии его лица, превращая привычные черты в маску незнакомого человека. Человека, которого она боялась больше всего.

Ольга стянула пальто, прижала его к груди, словно пытаясь укрыться.

— Устроила себе маленький праздник? — спросил он, голос оставался ровным, почти ласковым — и от этого становилось еще страшнее.

Она потупила взгляд, чувствуя, как горит лицо — не от тепла, а от стыда, страха и безысходности. Ольга понимала: эти несколько часов свободы обернулись для нее катастрофой. На что она надеялась возвращаясь сюда? Что он не заметит? Что простит?

— Я... задержалась на работе, — выдавила она, не поднимая взгляда.

— На работе? — усмехнулся Михаил, — Интересно…., а ведь я звонил, мне сказали…, — мужчина выдержал театральную паузу, — … что ты ушла ровно в шесть.

Слова повисли в воздухе, тяжелые, как свинцовые гири. Ольга сжала пальцы на ткани пальто — единственное движение, которое она могла себе позволить. Внутри все оборвалось: “Это, конец”.

“ Дура, бестолковая дура…, — метались мысли, — Надо было ехать к Лизе. Или к маме. Хоть куда-то…”.

Но теперь пути назад не было. Она стояла посреди этой удушающей тишины, зажатая между ослепительным светом лампы и темными углами комнаты, которые подступали все ближе, сужая пространство до крохотного островка, где она один на один с его холодным, немигающим взглядом. Ольга попыталась собраться с мыслями, найти хоть какое — то оправдание:

— Может... они ошиблись…, — тихо, почти беззвучно прошептала она, отчетливо понимая, как фальшиво это звучит.

— Ошиблись? — повторил Михаил, поднимаясь с места не спеша.

Два шага — и он уже дышит с ней в одном ритме. Слишком близко. Как всегда.

Воздух между ними сгустился, стал плотным, почти осязаемым. Ольга почувствовала, как его дыхание касается её щеки — ровное, размеренное, контрастирующее с её собственным, прерывистым, сбивчивым. Он не прикасался к ней. Не нужно. Его близость сама по себе была наказанием — лишала воли, превращала в загнанное животное, которое чувствует дыхание хищника у самой шеи.