Михаил, конечно, не молчал. Его атаки шли волнами: сначала — медоточивые сообщения, пропитанные фальшивой заботой: «Оля, давай поговорим. Я понимаю, ты устала. Вернись, мы всё обсудим». Затем тон сменился на властный: «Ты обязана вернуться. Я твой муж». А под конец — откровенная агрессия, потоки угроз, которые Ольга даже не дочитывала. Она стирала их одним движением, чувствуя, как внутри разрастается ледяной ком, сковывающий дыхание.

Раз в несколько дней она писала матери короткие сообщения: «Всё хорошо. Не волнуйся». Мама отвечала сдержанно, и Ольга чувствовала за этими скупыми словами обиду и непонимание. Но сейчас у неё не было сил разбираться с этим. Сейчас главной задачей было просто выжить — день за днём, час за часом.

Лиза рассказала, что Михаил однажды заявился к ней домой в её отсутствие. Пытался выведать, где скрывается Ольга. Но брат Лизы — крепкий, собранный мужчина с армейской выправкой — без лишних слов вывел его за ворота и доходчиво объяснил, что дальнейшие визиты нежелательны.

После этого Ольга окончательно выключила телефон.

Пусть ищет.

Здесь он её не найдёт.

Лиза с Олегом уехали после тех первых выходных, потом заезжали только по делам — привезти документы, забрать подписанные бумаги, завезти продукты. Ольга же осталась здесь — с Андреем.

По утрам он исчезал: дела, работа, какие-то свои заботы, о которых не распространялся. Но к вечеру неизменно возвращался. И каждый вечер они проводили вместе — по-своему, тихо и сокровенно.

Иногда устраивались на диване перед камином, укутывались одним пледом и смотрели фильмы. Порой просто опускались на мягкий пушистый ковёр и говорили — долго, неспешно, открывая друг другу то, что давно прятали в глубине души. Рассказывали о детстве, о мечтах, о тех временах, когда жизнь ещё не начала их ломать.

Андрей делился историями о брате, забавными случаями с гонок, вспоминал, как научился чинить мотоциклы — просто потому, что не было денег на мастерскую. Ольга рассказывала о школе, о Лизе, о семейных отпусках, когда ещё был жив отец.

С каждым таким вечером страх внутри неё таял — медленно, почти незаметно, словно лёд под первыми лучами весеннего солнца.

Ольга неспешно потянулась, выбираясь из тёплых объятий одеяла. Босые ноги коснулись прохладного деревянного пола, и она поежилась, нащупывая тапочки. И тут до нее донесся запах.

Блинчики.

Она замерла, принюхиваясь. Точно. Сладковатый аромат теста, смешанный с чем-то еще... кофе? Или это подгорело что-то?

Накинув халат, Ольга спустилась по лестнице. С каждым шагом звуки с кухни становились отчётливее: шипение масла на сковороде, приглушённое ругательство, перезвон посуды.

Толкнув дверь, она застыла на пороге, не в силах сдержать улыбку.

Кухня напоминала поле творческого боя. Стол укрыт снежной россыпью муки, на полу — золотистая лужица растёкшегося желтка от разбитого яйца. Андрей стоял у плиты спиной к ней: старая футболка, джинсы, полотенце, небрежно перекинутое через плечо. Он сосредоточенно переворачивал блин, а на щеке красовалось белое пятно — то ли мука, то ли тесто.

— Доброе утро, шеф-повар, — произнесла Ольга, прислонившись к дверному косяку.

Андрей обернулся, и на его лице расцвела широкая, совершенно не смущенная улыбка.

— О! Ты проснулась. Как раз вовремя. Завтрак почти готов.

Ольга обвела взглядом кухню.

— Я вижу, ты решил устроить здесь... творческий беспорядок?

— Это называется "процесс приготовления", — невозмутимо парировал он, снимая сковороду с огня. — Настоящее искусство требует жертв.

— И яйцо на полу — это часть жертвоприношения?

— Именно. Яйцо пожертвовало собой ради великой цели, — он указал лопаткой на тарелку с блинами. — Вот, смотри. Шедевр.

Ольга подошла ближе и взглянула на блины. Они были... разными. Один идеально золотистый, второй слегка подгоревший с одного края, третий и вовсе напоминал географическую карту неизвестного континента.

— Это точно шедевр, — согласилась она, еле сдерживая смех.

— Эй, не смей критиковать! — Андрей с наигранной обидой ткнул лопаткой в её сторону. — Я старался. Вставал ни свет ни заря, чтобы порадовать тебя завтраком.

— Ни свет ни заря? — Ольга бросила взгляд на часы. — Сейчас десять утра.

— Для меня это рассвет, — подмигнул он.

Она рассмеялась — легко, звонко, от всего сердца. И в этот миг осознала: вот оно. То самое чувство, которого она была лишена долгие годы. Простая, почти детская радость — от утреннего света, от уютного запаха блинов, от человека рядом, который, пусть неумело, но с такой искренностью пытается что-то создать, что невозможно не улыбнуться.

— Ладно, — наконец сдалась Ольга. — Давай попробуем твой шедевр.

Они устроились за столом. Андрей с торжественным видом положил ей на тарелку самый ровный и румяный блин, а себе — тот, что вышел из битвы со сковородой с явным боевым шрамом на боку.

Ольга откусила кусочек своего. Он был безупречным — нежным, теплым и тающим во рту.

— Изумительно, — произнесла она, глядя на него.

— Правда? — в его глазах вспыхнула радость мастера, чье творение оценили.

— Правда, — она кивнула на его тарелку, на тот самый угольный край. — Но я всё равно думаю, что твой, «эксклюзивный», даже интереснее. Настоящий блин с характером.

— Эксклюзивный и карамелизированный, — с важностью поправил он, наконец позволяя себе засмеяться. — Для ценителей.

Ольга не сдержала смешка, уткнувшись в чашку с кофе.

После завтрака они дружно взялись за уборку. Ольга сосредоточенно мыла посуду, Андрей неторопливо подметал пол, тихонько насвистывая незатейливую мелодию. В воздухе витала та особая, тёплая тишина, которую не нужно заполнять словами.

Вдруг он потянулся к столу, чтобы вытереть поверхность, и нечаянно задел миску с остатками муки. В тот же миг в воздух взметнулось белоснежное облако, медленно оседая на их волосах, плечах, лицах.

— Ой… — Андрей замер, широко раскрыв глаза, глядя на Ольгу, которая теперь напоминала ожившую снежную скульптуру в пятнах муки.

Она медленно подняла на него взгляд.

— Андрей…

— Это была чистая случайность! — поспешно вскинул он руки, словно защищаясь от неминуемой кары.

— Случайность? — в ее голосе прозвучали опасные нотки.

Не раздумывая, Ольга зачерпнула горсть рассыпанной муки и метко запустила в него. Андрей ахнул, ощутив на лице прохладное прикосновение белых крупинок.

— О, так ты объявляешь мне войну? — его глаза сузились в озорном прищуре, а на губах заиграла предвкушающая улыбка.

— А ты боишься? — вызывающе улыбнулась Ольга.

Он схватил тряпку, которой только что вытирал стол, и легонько шлёпнул её по плечу, оставив пушистый белый след. Она взвизгнула, отскочила и схватила со стола банку со взбитыми сливками — тот самый трофей, оставшийся после завтрака.

— Даже не думай! — предупредил Андрей, инстинктивно отступая на шаг.

— А я думаю! — с торжествующим смехом воскликнула Ольга и, не мешкая, выдавила струю сливок прямо в его сторону.

Белоснежные брызги украсили его футболку, и Андрей разразился громким, заразительным смехом. Не теряя ни секунды, он рванулся к ней. Ольга попыталась увернуться, но он оказался проворнее: ловко поймал её за талию, развернул к себе.

Они стояли, запыхавшиеся, перепачканные мукой и сливками, и смеялись — искренне, до слёз, до колик в животе, пока в груди не осталось ни капли воздуха.

— Ну что, сдаёшься? — прошептал он, глядя ей прямо в глаза.

— Никогда, — выдохнула она в ответ.

Воздух между ними перестал быть просто воздухом — он преобразился, наполнился невидимыми искрами, стал плотным, почти осязаемым, словно тягучий электрический туман.

Его руки на её талии сжались чуть сильнее, неумолимо притягивая её ближе, стирая последние крохи расстояния между ними. Игра ушла — в его взгляде теперь жила иная сила: сосредоточенная, пронзительная, от которой по венам разливался жар, а сердце сбивалось с привычного ритма.