— Ольга…, — он попытался вложить в ее имя укор, будто она капризный ребенок, испортивший ему вечер, — Давай мы просто…. перевяжем это. И забудем этот …. инцидент… …

Фраза повисла в воздухе, такая же нелепая и жуткая, как и ситуация вокруг. Его притворно — спокойный тон был страшнее любой угрозы. Михаил пытался стереть всю ее ярость, всю боль, сводя происходящее к “инциденту”, который можно забыть.

Ольга не ответила, лишь сильнее вжала рукоять ножа в ладонь, и ее дрожь перешла в крупную, заметную тряску.

И тогда он решился.

Это был не резкий бросок, а скорее медленное, гипнотическое движение. Михаил сделал шаг. Еще один. Его ладони все так же были открыты, поза — неагрессивной, но каждый мускул в его теле был напряжен, как струна.

— Я просто подойду... и мы все обсудим, — его голос стал тише, но гуще, как патока, — Дай мне нож, Оля. Ты же не хочешь сделать хуже.

Расстояние между ними сократилось вдвое. Она видела каждую пору на его лице, капельку пота на виске, холодную решимость в глазах. Он не верил, что она способна на большее. Он думал, что первый удар был случайностью, истерикой. Он все еще пытался ею управлять.

И это осознание — что он не видит в ней угрозы, а видит лишь непослушную вещь, стало последней каплей.

Из самой глубины ее существа, из разорванной в клочья души, вырвался звук, не похожий на человеческий. Что-то среднее между рыком и стоном. И прежде чем он успел среагировать, она не отшатнулась, а, наоборот, рванулась навстречу.

Не для того, чтобы ударить. Чтобы испугать.

Она дико, с размаху, ударила клинком по спинке стула, стоявшего рядом с ними. Громкий, сухой щелчок — и на темном дереве осталась глубокая белая зазубрина.

— Я СКАЗАЛА НЕ ПОДХОДИТЬ! — ее голос сорвался в оглушительный визг, в котором была и ярость, и паника, и отчаянная мольба, — СЛЕДУЮЩИЙ РАЗ Я ПОПАДУ В ТЕБЯ! КЛЯНУСЬ!

Она замерла, тяжело дыша, с расширенными от ужаса зрачками, целившись окровавленным лезвием прямо в него.

И это наконец сработало.

Михаил застыл на месте. Маска спала. В его глазах мелькнуло нечто новое — не страх даже, а холодная, трезвая переоценка обстановки. Он увидел не истеричку, а загнанное в угол существо, способное на все. Его взгляд упал на свежую зарубку на стуле, потом на ее белое, искаженное гримасой лицо.

Несколько секунд в комнате стояла гробовая тишина, нарушаемая лишь ее прерывистыми всхлипами.

Затем он коротко, почти по-деловому, кивнул, не сводя с нее холодных глаз.

— Хорошо, — произнес он тихо, но так твердо, что каждое слово врезалось в память, как клеймо, — Я выйду. Но это, Ольга, не конец. Ты ведь понимаешь?

Он развернулся и ушёл. Хлопок двери прозвучал не как звук, а как физический удар в самое сердце. Дом содрогнулся до основания, и ей почудилось, что содрогается не штукатурка, а та реальность, в которой она существовала все эти годы. Со стены сорвалась и рухнула на пол их свадебная фотография: стекло лопнуло с тоскливым хрустом, и паутина трещин навсегда исказила ее счастливую, наивную улыбку, обращенную к нему.

“Какая же она была дура, — пронеслось обжигающей искрой в мозгу, — Дура, верящая в сказку.”

Тишина, что накрыла ее следом, была живой, враждебной. Не отсутствие звука, а его противоположность — оглушающий, давящий гул в ушах, густой, как вата, и звенящий, как натянутая струна. Ольга осталась стоять посреди комнаты, едва удерживаясь на ногах, как марионетка с обрезанными нитями. Она не двигалась, лишь сильнее, до побеления костяшек, сжимала в руках нож, который отчаянно дрожал.

Он ушёл.

Осознание пришло медленно, пробиваясь сквозь туман шока, словно первый луч сквозь грозовую тучу: она… она заставила его уйти. Не мольбами, не слезами, а сталью и яростью. В этой мысли не было торжества. Была леденящая пустота. Пустота на том месте, где раньше жил страх перед ним. Его не стало, и оказалось, что за ним — ничего. Ничего, кроме выжженной души.

Пальцы наконец разжались, онемевшие и чужие. Нож с оглушительным лязгом упал на кафель. В тот же миг ее колени подкосились, и она безвольно, рухнула на холодный пол, судорожно обхватив себя за плечи. Разорванная блузка сползла, обнажив синяки на запястьях и тёмный, отчётливый след от укуса на шее. Она смотрела на свои трясущиеся руки, будто видя их впервые. Руки, которые только что держали нож. Руки, которые могли убить.

Она ударила его ножом. Не просто оттолкнула. Не просто закричала. А вонзила острие. Мысль казалась чужой, нереальной, пришедшей из какого-то другого, чудовищного измерения. Она… могла его убить. В этот миг, в этом ослепляющем вихре ярости и страха, она была на это способна.

И тогда, как запоздалая, гигантская волна, ее накрыло. Рыдания — беззвучные, судорожные, выворачивающие душу наизнанку, вырывались из нее без слез, одним сплошным спазмом. Она сидела на полу, вся трясясь и плача, не чувствуя ничего, кроме всепоглощающей пустоты, которая заполнила каждую клеточку ее существа. Время словно остановилось. Холод от плитки проникал до мозга и костей, заставляя зубы выбить мелкую дробь.

“Нужно встать”, — эта мысль была простой, но тело отказывалось подчиняться.

С мучительным усилием она подняла голову. Взгляд выхватил из полумрака осколки фотографии, лежащий рядом нож, алые, уже темнеющие капли его крови, растекшиеся по идеально ровному, бездушному кафелю. Желудок резко сжался спазмом отвращения ко всему: к этой крови, к этому дому, к самой себе. Ее вырвало прямо на пол, горькой, жгучей желчью. Когда спазмы прекратились, она бессильно, с тихим стоном, опустилась на бок, прижавшись щекой к ледяному кафелю.

Время замерло — она не могла понять, сколько пролежала без движения, превратившись в комок боли и стыда. Но вот руки, будто жившие своей собственной жизнью, дрогнули, ухватились за ножку стула. Шатаясь, как пьяная, она побрела в ванную, включила душ и, не снимая промокшей, пропахшей страхом одежды, подставила тело под ледяные струи.

Вода смывала его запах, стирала следы прикосновений, уносила кровь с ее рук, но не могла смыть память. Каждая ледяная капля била по коже, будто пытаясь пробудить ее, вернуть в реальность. Но реальность была страшнее любого кошмара. Она сидела под душем, не чувствуя ни холода, ни боли, ни времени, наблюдая за собой со стороны, как за незнакомкой. Тело постепенно немело, а в голове, снова и снова, крутилась одна-единственная, отчаянная мысль: «Я не хочу больше жить. Так жить...»

Безжизненно, словно заводная кукла с разбитым механизмом, она выбралась из душа и направилась в спальню. К их кровати. Рука сама потянулась к двери, но тело вдруг воспротивилось: новый, уже чисто физический спазм скрутил внутренности, вырвав из груди сдавленный, бессильный всхлип. Нет. Она не сможет. Не сможет лечь на ту простыню, не сможет дышать этим воздухом.

Она поплелась в гостиную и свернулась калачиком на жестком диване, точно пытаясь спрятаться, зарыться, исчезнуть от самой жизни. Сон не шел, а если и подкрадывался, то лишь для того, чтобы швырнуть ее обратно в кошмар. Память безжалостно воспроизводила каждую деталь: его тяжелое, хриплое дыхание, его руки, сковывающие ее, его взгляд, полный холодного презрения, невыносимый вес его тела. Потом — блеск лезвия, рассекающий воздух, и та новая, незнакомая боль, что теперь жила в ней навсегда.

Она вскакивала — то ли от кошмара, то ли от реальности, уже не разобрать. Сердце билось так яростно, что, казалось, ребра не выдержат. Оно стучало в висках, в горле, в кончиках пальцев — везде, где еще оставалась хоть капля жизни. Ольга сжимала край одеяла, пытаясь унять дрожь, но тело не слушалось. Страх был сильнее.

“Он вернется…”, — эта мысль пронзила ее, как ток, стала навязчивой, парализующей истиной.

Каждый звук за окном: шорох ветра, настойчивый стук ветки о стекло, скрип где-то в глубине квартиры — превращался в его шаги. В шаги хозяина, возвращающегося в свою собственность. Она сжималась в комок, втягивала голову в плечи, замирала, переставала дышать, превращаясь в слух. Часы пробили три, и каждый удар отдавался в висках похоронным звоном.