Я замолк. И не понимал, что это означает. Белый Волк… кто же он?

— Где я? — спросил я и услышал хриплый, надорванный голос, совсем не похожий ни на мой, ни на тот, что был у меня когда-то.

Вокруг меня расстилалась великая равнина, заполненная пылью льдов, искривлёнными карликовыми деревьями, невысокими жухлыми кустарниками. Вдалеке темнели горы, что обращались в белые, скованные льдом пики. Альпы. Я был там, откуда пришёл, там, где умер юнец по имени Ив. Но вокруг не было и намёка на человека, нигде не виднелись конические чумы или огни костров. Я был один в промёрзшей пустоте.

«Как я тут оказался? Почему?» — думал я, и даже мысли казались чужими.

Ледяной ветер кусал кожу под шкурами. Подошвы ног ощущали мёрзлую неровную землю сквозь кожу мокасин. Я невольно облизнул обветренные, потрескавшиеся губы и ощутил вкус крови, почувствовал облупившуюся кожицу. Глянул на руки — крупные и мозолистые, испещрённые множеством шрамов. И я держал копьё. Резное копьё с каменным наконечником из тёмного кремня.

И я шагнул и пошёл. Каждый шаг в такт вырывающемуся облачку пара из рта. Каждый шаг, чтобы тело не отдало тепло плейстоценовой стуже. Без цели и мотива, будто под песню крысолова, но вместо звуков волшебной дудочки слышал лишь рёв ветров и треск льдов, добирающийся с ними откуда-то из белой пелены.

— Куда я иду? — вновь спросил я, но ответа не знал.

И не знаю, как долго я шёл, но в какой-то момент вдали увидел чёрные силуэты на земле. Множество туш, покрытых белёсой коркой льда. И когда оказался рядом, понял — это тела волков. Десять, двадцать, множество мёртвых тел. И лишь одно ещё не отдало тепла вечной мерзлоте. Огромное тело чёрного волка, такого размера, что поверить в его реальность было невозможно. Он был больше любого серого волка, больше даже ужасного волка, что не мог быть в этом регионе.

Но его грудь мерно вздымалась и опускалась. Жёлтые глаза злобно глядели на меня, пока я шёл к нему. Но стоило мне коснуться его взмыленной шерсти, как он закрыл глаза, и грудь сжалась, выпуская последнее горячее дыхание. Я встал, а чуть поодаль, впереди, лежал другой волк, что был ничуть не меньше. Огромный белый волк. Но он не смотрел на меня, его взгляд уже остекленел.

— Это сон? — ещё раз спросил я, понимая, что это что-то нереальное, что-то невозможное.

И увидел его… огромный тёмный силуэт. Впереди, в метрах ста, стоял многотонный мамонт. Император мегафауны. Четыре метра в холке. Плотная шкура и густые каштановые волосы. И белые бивни, каждый не меньше тех же четырёх метров. А хобот мерно покачивался, едва не касаясь земли. И этот жуткий зверь шагал ко мне. Спокойно и мерно ступал, проминая землю и не обращая ни крупицы внимания на то, что перед ним. Его огромные глаза уставились на меня.

А я, вопреки животному ужасу перед этим зверем, этим монстром, шёл навстречу. Внутри вопил профессор: «Нет! Беги! Он тебя убьёт!» — и вопил юнец: «Уходи! Назад! Нельзя!» И я шёл. Глаза неотрывно следили за массивным телом, уши реагировали на каждый глухой удар гигантской лапы о мёрзлую землю.

И порыв ветра сорвал с меня капюшон из шкуры! Сорвал накидку! Он бил по телу, и с каждым ударом обнажал меня, увлекая шкуры, что не давали замёрзнуть. И я шёл. Пока не осознал, что я волк. Серые мохнатые лапы впивались в землю, больше не ощущая кожи мокасин.

И вот я уже бегу.

Четыре лапы месят мёрзлую землю, когти взрывают ледяную корку, оставляя за спиной глубокие борозды. Ветер свистит в ушах, раздувает шерсть, бьёт в морду ледяными иглами.

Я волк.

Тело движется само, без моих команд. Каждый мускул поёт от напряжения, каждое сухожилие натянуто струной. Я чувствую запахи за версту — кровь мёртвых сородичей, холод камней, дыхание зверя, что несётся навстречу. Я слышу, как трещит лёд в его лёгких, как бьётся огромное сердце в груди, слышу силу, способную раздавить меня одним ударом.

Я вижу каждую морщину на его шкуре, каждый волосок в жёсткой шерсти, каждый блик на гигантских бивнях, что сейчас нацелены в меня. Глаза его — чёрные, бездонные, древние — смотрят сквозь меня, сквозь время, сквозь саму реальность.

Ещё миг. Один удар сердца. Два.

Я прыгаю.

И в этом прыжке, в этом бесконечном мгновении между землёй и смертью, между волком и человеком, между сном и явью — я просыпаюсь.

— ХА…! ХА-АА…!

Воздух со свистом врывается в лёгкие. Я хватаю его ртом, носом, всей грудью, пытаясь надышаться, пытаясь понять, что я жив, что я здесь, что надо мной не ледяное небо, а тёмный полог шалаша, подпёртый жердями.

Сердце колотится где-то в горле, птицей бьётся о рёбра, о трахею, о зубы. Я чувствую каждый его удар.

Шкуры, в которые я завёрнут, мокрые от пота. Волосы прилипли ко лбу, шее, спине. Дыхание вырывается с хрипом. Я слышу запах тлеющих углей, чувствую тяжесть спящих тел рядом.

«Какой же странный сон», — думал я, глядя в темноту.

Но руки, которыми я ощупываю своё лицо, своё тело, свои ноги, всё ещё дрожат. И кажется, что на мгновение, на одно крошечное мгновение, я чувствую, как под кожей, под этим человеческим обличьем, всё ещё бьётся что-то иное.

Что-то звериное.

Я закрываю глаза. Сон не возвращается. Только ровное дыхание Уны рядом, только потрескивание углей в очаге, только далёкий вой — настоящий, доносящийся откуда-то с лугов.

Я поворачиваюсь на бок, поджимаю ноги к животу и пытаюсь уснуть. Но в голове всё крутится одно:

«Белый волк. Чёрный волк. Мамонт. И я… что это всё значило?» — но, к сожалению, я не толкователь снов. Да и не верю во всё это.

Ну и то, что происходит во сне, волнует меня куда меньше того, что происходит в мире реальном. А в нём у меня куча дел. Потому я поднялся да начал пробираться к выходу, попутно кутаясь в шкуры.

«Та-ак… главное — ни на кого не наступить, — думал я, ступая осторожно, перешагивая через тела, разбросанные руки и ноги. Половина общины собралась в этом шалаше. Другая половина — в другом. Тут вышла настоящая парилка, даже не знаю, зачем нужен был очаг. — Главное, что первая ночь миновала. Сегодня достройка стоянки, а завтра уже Вака со своими двинется на разведку, примечая будущие угодья. Теперь, как правило, каждые пять-шесть дней будет полновесная общая охота. Такой промежуток как раз подходит, чтобы группа успела переработать добычу. Но и наши — мелкие охоты будут иметь место, как и рыбалки. Всё же одними оленями да козлами сыт не будешь».

Да, с наличием десятка туш оленей потребность в разнообразии никуда не исчезала. И далеко не всех животных можно добыть загоном, тех же птиц, например. А яйца и перья важны не меньше мяса. Как и рыба. И даже скорее из-за своих непродовольственных особенностей.

Выйдя из душного, пропахшего кислым потом и дымом шалаша на свежий воздух, я вздохнул полной грудью. Холодный ветер тут же защипал щёки, глаза заслезились. А ноги ощутили капли утренней росы.

— Аа-ах! — потянулся я всем телом, сбрасывая дубоватость мышц после сна.

И первым делом я намеревался покормить козу. Скоро и доить пора будет. Хотя Ветру нужно уже постепенно уходить от молочной диеты. Да и мне станет попроще.

И когда я обернулся к одной из сторон шалаша, где коза была привязана к балке, увидел совсем не то, что мне бы хотелось видеть в такое утро. Вака стоял и смотрел на козу и козлёнка. Просто смотрел, не более. Я пригляделся: в руке не было ножа, и ничто не раскрывало его желания как-то причинить вред. Но ему было бы достаточно просто развязать узел, и коза умчалась бы прочь, где её скорее всего полакомились бы волки.

«Что он делает?» — задумался я, одновременно неосознанно ощупав костяной нож за поясом.

— Ты рано отошёл от сна, — тихо сказал Вака и глянул на меня. — Юный волк с крепкими клыками.

— Вака, — кивнул я. — Ты тоже.

— Не бойся, я не собираюсь пускать ей кровь. Она твоя добыча, и ты заплатил дар племени. Тебе решать, что делать. А я не грызу волков, что не забывают стаю. — Он говорил совсем не так, как всегда. Всё ещё шершаво, словно потрескивающе, но мягче и… более открыто, что ли. — Ведь и я сделал со своей добычей то, что посчитал верным, — напомнил он о том эпизоде.