— Юрий, ты тоже не рассказываешь, почему девчонок избегаешь, — парировал я, ухмыльнувшись. — Свят, Вялта все еще обделена твоим мужским вниманием!

— Эй! — возмутился Тверской, покраснев. — Я без тебя разберусь!

— Олег! — Юрий покачал головой, проигнорировав мою попытку сменить тему разговора. — Я серьезно! Что ты задумал?

Я посмотрел на друзей — на встревоженное лицо Свята, на вечно насмешливое — Юрия. Они волновались за меня, и это было непривычно. После стольких недель одиночества и борьбы за выживание ощущение, что кому-то не все равно, согревало душу.

— Дайте мне время, хорошо? — попросил я, понизив голос. — Как только план окончательно оформится, я вам все расскажу. Пока могу сказать лишь одно — власть над объединенной командой в самом начале второго этапа будет стоить нам жизни. Лучше переждать первую волну и захватить лидерство позже, когда страсти улягутся.

Ростовский хотел что-то возразить, но массивные двери распахнулись с протяжным скрипом. На пороге появился воевода Ладожский в сопровождении двенадцати наставников. Они прошествовали к возвышению размеренным шагом, и заняли привычные места между нами и черными кругами арен.

Ладожский поднялся на трибуну и окинул нас тяжелым взглядом. В мерцающем свете факелов его лицо казалось высеченным из камня — суровое, непроницаемое, лишенное эмоций. Наставники стояли за его спиной полукругом, и от давления их объединенной ауры ощутимо окалывало в висках.

— Кадеты Российской Империи! — голос воеводы, усиленный рунной магией, прокатился по залу громовым раскатом. — Предпоследняя неделя первого этапа подошла к концу! Через семь дней в живых останется лишь половина из вас, будущая объединенная команда Крепости! Не забывайте об этом! А пока предлагаю ознакомиться с результатами за прошедшую неделю!

За его спиной вспыхнули огромные экраны. Янтарные строки поползли вверх по темно-синему фону, складываясь в турнирную таблицу. Место нашей команды в не изменилось — мы по-прежнему были четвертыми. Неплохой результат, учитывая, что еще месяц назад балансировали на грани расформирования. Команда Тульского опустилась в нижнюю половину списка — с третьего на девятое место. Видимо, потери последних недель сказались на их рейтинге.

— Традиционные поединки между сильнейшими и слабейшими начнутся через несколько минут! — объявил воевода, и его голос стал еще жестче. — Как всегда, лучшие бойцы недели получили право убить худших. Естественный отбор в действии — слабые умирают, сильные получают новые руны! Будьте же сильными, юные арии!

На экранах замелькали имена. Гдовский объявил Юрия лучшим бойцом нашей команды. Впрочем, остальные одиннадцать лучших — тоже были командирами команд. Логично — те, кто взял на себя бремя лидерства, должны были доказывать свое право на власть, проливая чужую кровь.

А худшие… Их имена и фамилии не имели значения. Они всегда были лишь ступенями, по которым самые сильные арии поднимались к рунным вершинам. Безликие жертвы, чьи смерти никто не будет оплакивать, кроме, возможно, их родителей, если те получат урны с прахом.

Не убивая каждую неделю очередного кадета, я отодвигал получение шестой руны. Я четко понимал, что у меня будет возможность все наверстать на втором этапе, когда никаких законов и ограничений не будет, но пока не был уверен, что пойду на массовые хладнокровные убийства. Что-то внутри все еще сопротивлялось окончательному превращению в убийцу без страха и упрека.

Взгляд упал на список соперников. Ростовскому предстояло сразиться с девушкой из команды Тульского — Бояной Донковской, высокой сексуальной шатенкой с точеными чертами лица. Две руны на ее запястье обрекали ее на быструю смерть от руки четырехрунника.

В команде Тульского началось оживление. Ярослав что-то кричал, размахивая руками, его лицо исказилось от ярости или отчаяния. Он рвался к возвышению, несколько кадетов пытались его удержать, но он отталкивал их и упорно продвигался к цели.

— Что с ним? — удивленно спросил Свят, наблюдая за разворачивающейся сценой.

— Понятия не имею, — ответил Ростовский, нахмурившись. — Но судя по его реакции, эта девчонка для него важна. Может, родственница — они же из одного апостольного княжества?

Воевода Ладожский, не обращая внимания на шум в зале, объявил начало поединков и начал спускаться с возвышения. Ростовский направился к арене размеренным шагом уверенного в себе бойца. За ним поплелся белый как мел паренек из нашей команды, отданный на заклание. Его ноги подкашивались от страха, но отказаться от боя означало быть казненным на месте как трус.

Тульский бросился вслед за воеводой, не применяя перемещение в пространстве. Он догнал Ладожского у края возвышения и схватил его за край плаща — жест был дерзким и даже опасным — старый арий мог убить парня на месте одним лишь усилием воли.

Воевода обернулся, и Ярослав начал что-то говорить ему, оживленно жестикулируя. Он громко кричал, но из-за гула сотен голосов не было слышно ни слова.

Тульский указывал рукой на Бояна и Юрия, его щеки раскраснелись, а руны на запястье и клинок ярко пылали золотом. Воевода лишь покачал головой и попытался освободить свой плащ из хватки Тульского.

Ярослав не разжимал кулак, его пальцы побелели от напряжения. Он продолжал говорить и отступать не собирался.

Воевода нахмурился, и воздух вокруг него загустел от рунной силы. Одним неуловимым глазом движением он отбросил от себя Тульского. Ярослав упал на спину и заскользил по каменной поверхности, словно пластиковый манекен, брошенный великаном.

От такого удара безрунь сломал бы позвоночник, но пять рун Тульского спасли его. Он медленно сполз по стене и упал на четвереньки, тряся головой. Из его носа текла кровь, падая на каменный пол алыми каплями. Ярослав поднялся на ноги — медленно, с трудом, держась за стену. И заковылял к девушке. Она стояла неподвижно, словно статуя, глядя на него огромными карими глазами.

Тульский нежно обнял ее, а затем поцеловал — отчаянно, страстно, в последний раз. По его щекам текли слезы — он даже не пытался их скрывать. Толпа кадетов замерла, глядя на эту сцену в абсолютной тишине.

Бояна не плакала. Не пролила ни единой слезинки. Она отвечала на поцелуй, гладила Ярослава по волосам и шептала что-то ему на ухо. В ее движениях была странная умиротворенность — словно она давно приняла свою судьбу и теперь покорно прощалась.

— Я не дам тебе умереть, — прохрипел Тульский, отстраняясь. Его голос был хриплым от слез. — Я сражусь вместо тебя!

Тульский бросился к арене, где его уже ждал Ростовский, и встал напротив. Бросил на него взгляд, полный ненависти — такой концентрированной, что воздух между словно искрил.

— Срань Единого! — прошептал Свят, завороженно наблюдая за разворачивающейся на арене драмой. — У них любовь! У Тульского и этой девчонки!

Я был потрясен не меньше. Ярослав Тульский, пятирунник, холодный и расчетливый командир, методично строивший планы захвата власти, убивший не меньше кадетов, чем я — оказался способен на такие чувства? Это никак не вязалось с его образом безжалостного убийцы и манипулятора.

И вдруг меня словно ударило молнией. А что если бы на месте Бояны оказалась Лада? Что бы сделал я? Встал бы на ее место, как Тульский? Или позволил бы ей умереть, следуя правилам и скрывая слезы? Ведь Арии не плачут?

Честный ответ был горьким как полынь. Я бы не стал так открыто бросать вызов системе. Не из трусости — из расчета. Открытое неповиновение привело бы к смерти обоих. И рыдать в голос я бы не стал. Никогда!

Осознание этого заставило меня почувствовать уважение к Тульскому. Ради любимой он был готов пожертвовать всем — репутацией, планами, даже собственной жизнью. В этом было больше храбрости, чем во всех моих победах на аренах.

Воевода Ладожский поднял руку, и зал мгновенно затих.

— Кадет Тульский! — прогремел его голос, эхом отражаясь от каменных стен. — Вы нарушаете установленный порядок! Займите место на своей арене или будете наказаны!