Я бежал, не разбирая дороги, активируя Турисаз для пространственных перемещений. Руна пожирала силы с пугающей скоростью. Каждый рывок забирал часть энергии, заставляя ныть мышцы, а легкие — гореть. Пространственные прыжки не предназначены для марафона — эта способность рассчитана на короткие дистанции.

Я остановился на краю поляны, тяжело дыша. Сердце колотилось как бешеное, каждая клетка горела от боли, а в боку кололо от быстрого бега. Но главное — я нашел его. Живого.

Тверской сидел на поросшем мхом бревне у самой воды. Плечи опущены, голова наклонена, руки безвольно висят между колен. В темноте его фигура казалась изваянием, вырезанным из черного камня.

— Я не смог убить тебя, Псковский, — тихо сказал он, не оборачиваясь.

Голос Свята звучал глухо, безжизненно. Как у человека, потерявшего последнюю надежду.

— Я слабак и должен был сложить голову на арене. Тогда ты прибежал бы не ко мне, а к Вележской…

Я медленно подошел и сел рядом. Журчание ручья, шелест листьев, далекий крик ночной птицы — все эти звуки казались оглушительно громкими на фоне нашего молчания. Я ждал. Нужно было дать ему выговориться, излить боль, которая разъедала душу.

— Ей нравилось убивать, — наконец заговорил Свят. — Она поняла это после первого отбора. Призналась, что испытывала удовольствие, когда видела, как жизнь покидает жертву… Это давало ей ощущение власти. Абсолютной власти над жизнью и смертью…

Он повернул голову и посмотрел мне в глаза.

— Она планировала убить меня в нашу первую встречу здесь. На этом самом месте. И знаешь, почему она этого не сделала?

Свят часто заморгал, борясь с подступающими слезами.

— Сказала, что убить меня — это как убить беззащитного щенка. Что в этом нет вызова, нет острого ощущения, которое она искала. Убийство должно быть борьбой, противостоянием, танцем на грани. А я… Я был слишком доверчивым, слишком влюбленным, слишком наивным. Она смотрела на меня и видела не противника, а мальчишку. Забавного, милого и безобидного…

В его голосе прорезалась горечь.

— Представляешь? Единственная причина, по которой я остался жив — не любовь, не привязанность, даже не расчет. А жалость. Снисходительная жалость хищника к слишком слабой добыче!

— Свят…

— Нет, дай договорить! — он резко повернулся ко мне. — Моя первая любовь оказалась маньячкой! Психопаткой, которая получала удовольствие от чужих смертей! Смешно, правда? Святослав Тверской, романтик и идеалист, влюбился в серийную убийцу!

Он рассмеялся — резко, надрывно. Этот смех был страшнее любых слез.

— Мы все здесь маньяки, — тихо сказал я, пытаясь найти правильные слова. — Ты, я, Вележская — все без исключения. Разница только в мотивах и степени осознания. Она убивала ради удовольствия. Я убиваю ради мести — каждая руна приближает меня к цели. Ты убиваешь ради выживания — реализуешь базовый инстинкт. Но результат один — горы трупов.

— Нет! — голос Свята сорвался на крик, и он вскочил на ноги так резко, что бревно подо мной качнулось. — Не смей нас сравнивать! Не смей ставить в один ряд! Мы убиваем, потому что вынуждены! Потому что правила Игр не оставляют выбора! А она… Она наслаждалась этим! Искала возможности убить! Планировала убийства как другие планируют свидания!

Он прошелся по поляне взад-вперед, размахивая руками. Движения были резкими, дергаными, словно он пытался стряхнуть с них засохшую кровь.

— Она рассказала мне, как выслеживала Ямпольского. Как подкараулила его в душевой. Как подошла к нему, когда он… — Свят запнулся, не в силах произнести. — И знаешь, что самое мерзкое? Она гордилась этим!

Он остановился спиной ко мне, глядя в темный лес за ручьем.

— Мы были первыми друг у друга, — продолжил он уже тише, почти шепотом. — Здесь, на этой поляне. Ирина была другой. Нежной и страстной. Шептала мне слова любви, клялась в вечной верности. Я думал, что нашел родственную душу. Человека, который понимает меня, принимает таким, какой есть.

Свят вернулся и снова сел на бревно, но теперь ближе ко мне.

— А она просто играла. Потом призналась — ей было любопытно. Любопытно, каково это — заниматься любовью с человеком, которого планируешь убить. Сможет ли, зная, что в любой момент может перерезать мне горло. Ей было интересно — как долго продержится эта игра. Когда я пойму, кто она на самом деле. Когда сбегу от нее в ужасе. Или попытаюсь убить сам.

— Но ты не сбежал…

— Не сбежал, — согласился он с горькой усмешкой. — Хуже того — я находил ей оправдания. Когда начал подозревать после смерти Онежской — говорил себе, что ошибаюсь. Когда практически уверился после убийства Ямпольского — убеждал себя, что это совпадение. Я любил ее, понимаешь? Любил настолько сильно, что готов был закрыть глаза на очевидное. Любовь делает нас не только слепыми — она делает нас соучастниками. А потом она переспала с тобой…

Слова встали между нами каменной стеной. Я напрягся, ожидая взрыва. Но Свят говорил спокойно, почти отстраненно.

— Она рассказала мне все на следующий день. Рассказала в подробностях — где, как и что вы делали. Хотела проверить мою реакцию — что я сделаю, узнав о предательстве? Убью тебя в припадке ревности? Убью ее? Или проглочу, как последний слабак?

Он усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья.

— И знаешь что? Я проглотил. Когда увидел, как вы двое избегаете друг друга, как отводите взгляды — понял, что она сказала правду. Но промолчал. Сделал вид, что ничего не замечаю. Потому что признать правду означало признать, что я полный идиот. Что влюбился в чудовище и позволил лучшему другу меня предать. Ирина была права — я действительно слабак. Жалкий, трусливый слабак.

— Свят…

— Но знаешь, что самое смешное? — перебил он, и в голосе прорезались истерические нотки. — Когда на арене она встала на колени и попросила убить ее — я не смог! Понимаешь? Она только что призналась в убийствах, напомнила, как трахалась с моим лучшим другом, назвала меня жалким слабаком — и я все равно не мог поднять на нее меч!

Голос Свята сорвался, и он закрыл лицо руками.

— А потом она сказала, что не хочет жить в этом мире. Что Игры превратили ее в то, чем она всегда боялась стать — в чудовище, убивающее ради удовольствия. Что каждое утро она просыпается с желанием убить, и это желание становится все сильнее. Что скоро она не сможет ему сопротивляться. И умоляла убить ее, пока она не натворила еще больше зла. Сказала, что если я действительно люблю ее, то должен исполнить последнюю просьбу. Должен освободить ее от этого кошмара. Освободить от самой себя. Если я не слабак! И я сделал это! — его голос поднялся до крика, и Тверской закрыл лицо руками. — Но я не хочу! Не хочу становиться таким, как она! Не хочу превращаться в бездушную машину для убийств! Но выбора нет, правда? Игры не оставляют выбора! Убивай или умри! Стань Тварью или сдохни!

Я не выдержал. Резко повернулся к нему и сграбастал в объятия, прижав к себе изо всех сил. Он сопротивлялся — дернулся, даже попытался оттолкнуть. Но я держал крепко, не позволяя вырваться.

— Хватит, — сказал я ему на ухо. — Хватит терзать себя. Ты сделал то, что должен был. То, о чем она просила. Это был акт милосердия, а не убийства.

Свят всхлипнул, обмяк в моих руках, и плотину прорвало. Рыдания вырывались из его груди — надрывные, неконтролируемые, выворачивающие душу наизнанку. Он плакал как маленький ребенок — подвывая, задыхаясь, размазывая слезы и сопли по лицу.

Я держал его, как младшего брата — маленького Святика, который прибегал ко мне в комнату, когда ему снились кошмары. Которого я обнимал и убаюкивал, обещая, что все будет хорошо, что старший брат защитит.

Не защитил. Ни его, ни остальных.

Я гладил Свята по спутанным, испачканным кровью волосам, утирал слезы с мокрых щек и бормотал успокаивающие глупости. Давал ему выплакаться и выплеснуть всю накопившуюся боль, весь ужас, всю безысходность.

— Арии не плачут, — пробормотал Свят сквозь всхлипы.