— Как ты? — спросил я, внимательно вглядываясь в его лицо.
Фантастически, — Свят потянулся, демонстративно выгнув спину. — Никогда не чувствовал себя лучше. Словно заново родился.
— Я видел, как ты умирал, — тихо сказал я.
Свят перестал улыбаться и посмотрел мне в глаза. Тут, в предрассветном полумраке палатки, мы впервые по-настоящему были откровенны друг с другом. Не пытались храбриться или шутить. Просто два человека, которые пережили нечто необъяснимое.
Я заметил, как его пальцы нервно теребят край спального мешка — едва заметное движение, которое выдавало его истинные чувства лучше любых слов.
— Я тоже это помню, — так же тихо ответил он. — Это было страшно. Боль такая, что мозг отключается. Потом — ничего. Пустота. А затем, словно выключатель щелкнул, и все системы перезагрузились. Свет, звук, ощущения… — он замолчал. — Спасибо! Если бы не ты, я бы уже сгорел в погребальном костре…
Такие слова требовали какого-то пафосного ответа. Что-то в стиле «я бы сделал то же самое для каждого из своей команды» или «ты спас меня на ладье в первый день, я просто вернул долг». Но вместо этого я просто сказал правду.
— Я не мог позволить этому случиться…
Я протянул руку, и Свят ответил крепким рукопожатием. Не было нужды говорить больше. В этом простом жесте было все — наше негласное соглашение, клятва стоять друг за друга, доверие, которое не выразить словами.
Вокруг просыпалась жизнь. Шуршание одежды, сонные проклятия, звон металла, когда кто-то случайно задевал оружие. Наш момент истины растворился в этой обыденной суете.
— На построение три минуты! — донесся снаружи голос Гдовского. — Кто последний — того на корм Тварям!
Свят закатил глаза, но тем не менее начал быстро одеваться. Он натягивал форму быстрыми, экономными движениями. Его тело, преображенное Рунами, двигалось с привычной кошачьей грацией, но без единого лишнего жеста.
— Ну вот, опять этот шутник, — вздохнул он. — Надеюсь, сегодня обойдемся без смертей.
— Я тоже на это надеюсь, — ответил я, хотя внутренний голос шептал, что надежда эта иллюзорна.
Надежда вообще — самая большая иллюзия на Играх. Единственная реальность здесь — это смерть. Кто-то из нас погибнет сегодня. Кто-то завтра. Кто-то послезавтра. Так будет продолжаться, пока не останутся только самые сильные, самые хитрые и самые жестокие.
Но сколько бы я ни ругал Игры, сколько бы ни проклинал их жестокость, внутри меня жила странная, пугающая правда: часть меня наслаждалась этой борьбой, этим безумием. Руны вытащили на поверхность что-то первобытное, дикое, что таится в каждом человеке. И я не был уверен, что смогу когда-нибудь загнать этого зверя обратно.
Когда мы выстроились на плацу, уже полностью рассвело. Воздух, пропитанный утренней свежестью, бодрил не хуже ледяного душа. Над лесом поднималось солнце, окрашивая вершины деревьев янтарным светом. В этом спокойном сиянии нового дня было что-то циничное — словно природа намеренно демонстрировала свое безразличие к людским смертям.
Я смотрел на лица товарищей по команде, привыкая к мысли, что многих из них через пару месяцев не станет. Это были уже не те испуганные мальчишки и девчонки, которых я встретил на берегу Ладоги. За несколько дней они изменились, стали жестче и опаснее.
В их глазах появился странный блеск — смесь страха и возбуждения, желания выжить и жажды убивать. Они становились оружием — именно тем, во что должны были превратиться согласно планам Империи. Стая волков, готовых выть на луну и рвать глотки врагам.
Гдовский стоял перед строем, заложив руки за спину. Как всегда — свежий, словно только что из душа, с идеально прямой спиной и пронзительным взглядом. Я давно заметил эту его особенность — он никогда не выглядел усталым или измотанным. Казалось, что наставник вообще не нуждается в отдыхе.
Он был красив той особой, хищной красотой, которая скорее отталкивает, чем притягивает. Морщинки в уголках глаз выдавали его возраст — около сорока, хотя про обладателей Рун всегда трудно сказать наверняка. Некоторые из высших Рунных перешагнули столетний рубеж, но выглядели едва на пятьдесят.
— Твари бегают по лесу стаями, — объявил Гдовский, обводя нас внимательным взглядом. — Еще не забыли вчерашнюю? Так вот, у нее осталось немало друзей и родственников, которые с радостью попробуют вас на зуб.
По рядам ариев пробежал нервный шепоток. Все еще помнили, как выглядела вчерашняя Тварь. И ранения, которые она нанесла. И то, как расправилась с Мценским — отсекла голову одним ударом, словно косой траву срезала.
Раненые вчера арии тоже стояли в строю — их излечила вызванная из Крепости целительница. Этот жест доброй воли наставника изрядно меня удивил, но я не был уверен, что лечить нас будут всегда.
— А может, не стоит снова туда идти? — робко спросила русоволосая девушка из первого ряда.
Кажется, ее звали Мария, одна из тех, кто вчера пытался бежать с поля боя. Ее бледное лицо было искажено от страха. Она выжила только благодаря своей Руне и чистой случайности — Тварь была слишком занята Мценским, чтобы добить ее.
Наставник холодно усмехнулся, и в этой усмешке было столько презрения, что Маша съежилась, будто от физического удара.
— Не стоит туда идти? — переспросил он с издевкой. — А когда вашу Крепость будут атаковать одиннадцать армий, вы тоже решите, что «туда не стоит идти»? Может, лучше сразу лечь и умереть? Или переодеться в детское платьице и позвать мамочку?
Девушка потупилась и замолчала. Все понимали намек Гдовского. На втором этапе, который начнется через два с лишним месяца, команды объединят, и начнется война между Крепостями. Можно было только догадываться, что это будет за бойня.
В глазах наставника промелькнуло нечто такое, от чего мне стало не по себе. Предвкушение? Как будто он с нетерпением ждал, когда мы начнем убивать друг друга. И это было страшнее любых его слов.
— Опасаться Тварей бессмысленно, — Гдовский окинул строй насмешливым взглядом. — Они здесь везде. В лесу, на поляне, в ручьях. Даже в окрестностях Крепости можно встретить, особенно ночью. Напоминаю, что сегодня Рунное поле будет отключено. Первыми будут дежурить Олег Псковский и Святослав Тверской!
Я почувствовал, как сердце пропустило удар. Ночные дежурства без защиты Рунного поля — это была практически гарантированная встреча с Тварями. Рано или поздно. И хотя мы со Святом были самыми сильными Рунниками в команде, эта перспектива не казалась привлекательной.
— Итак, «туда» мы все же пойдем, — продолжил Гдовский. — Программа сегодняшнего дня не особо отличается от вчерашней: утренний забег, тренировка с Рунами, спарринги.
Гдовский дождался, пока утихнет недовольный ропот, и продолжил:
— Псковский, ты сегодня замыкающий. Следи, чтобы никто не отстал. Тверской — посередине колонны. Берем рюкзаки и строимся по двое. Выдвигаемся через две минуты. Не забываем про активацию Рун! Вы — не марафонцы, вы воины!
Мы построились и побежали по знакомой тропе. Рюкзак, который я подхватил в последний момент, был тяжелым, но с двумя Рунами его вес почти не ощущался.
Бежать было легче, чем накануне. Мое тело, напитанное Рунной Силой, казалось невесомым и невероятно отзывчивым. Сознание полностью контролировало каждое движение, каждый шаг, каждый удар сердца. Словно я превратился в идеально функционирующий механизм.
Лес вокруг был полон жизни. Птицы перекликались в ветвях, где-то вдалеке трещала сорока, из подлеска доносился шорох мелких животных. Природа жила своей жизнью, не обращая внимания на наши игры в войну. Это странным образом успокаивало и напоминало, что мир гораздо больше и древнее наших маленьких человеческих трагедий.
Но иногда лес затихал, и тогда по спине пробегал холодок. Это значило только одно — где-то рядом притаилась Тварь. Животные чувствовали ее присутствие и замолкали, повинуясь инстинкту самосохранения.
Наша колонна двигалась ровно и размеренно и никто не отставал — тренировки делали свое дело. Вскоре мы добрались до знакомой поляны с огромным дубом посередине. Удивительно, но все следы сражения с Тварью исчезли. Ни крови на траве, ни вывороченных комьев земли — все вновь стало первозданно чистым, словно невидимая рука стерла все свидетельства вчерашней битвы, превратив поляну в нетронутый холст.
