Царила умиротворяющая тишина, нарушаемая лишь плеском воды в защитном рве. Красота этого мира контрастировала с его чудовищной жестокостью, создавая почти физически ощутимый диссонанс.

— Они заставляют нас убивать друг друга не ради защиты от Тварей, — тихо сказал я Святу. — А чтобы превратить нас в Тварей.

Тверской молча кивнул и положил руку мне на плечо. Крепкую, надежную руку старого друга, хотя мы были знакомы всего два дня. Но два дня в этом аду стоили десятилетий обычной жизни.

— Я был неправ, когда набросился на тебя около погребального костра, — тихо произнес он. — Либо ты принимаешь правила игры, либо игра пожирает тебя изнутри. Целиком. С потрохами. Это как песок в пустыне — можешь сколько угодно возмущаться, что он забивается в обувь, но либо вытряхиваешь его и идешь дальше, либо сидишь на месте и ждешь, когда тебя занесет по самую макушку.

Я смотрел на него, пытаясь осмыслить сказанное. Свят был прав, как бы мне ни хотелось это отрицать. Мир не изменится от моих нравственных метаний. Мне нужно приспособиться к нему, чтобы выжить. Чтобы отомстить.

— Ты прав, — сказал я после паузы. — Но мне кажется, что я теряю в этой гонке себя. Что от прежнего Олега скоро ничего не останется.

— А кто такой «прежний Олег»? — Свят улыбнулся, но глаза остались серьезными. — Такой же мальчишка, как я, который жил в уютном мирке, верил в справедливость и никогда не видел крови, кроме своей собственной, когда сдирал коленки? Тот Олег исчез в то утро, когда ты оказался на Играх!

Мне хотелось признаться, что прежний я исчез еще раньше, когда Псковский убил мою семью. Правда царапала горло и просилась наружу. Я жаждал рассказать ему все — о смерти моей семьи, о предательстве Псковского, о моей настоящей личности, о том, что мы с ним родственники. Но что-то удерживало меня. Страх? Недоверие? Или простая осторожность?

На Играх Ариев каждое слово может стать оружием. Каждый секрет — потенциальной уязвимостью. Я уже почти доверял Святу, но «почти» — не то же самое, что «полностью». Особенно когда на кону стоит месть — единственное, ради чего я жил.

— Не Руны меняют тебя — жизнь меняет! — добавил Свят и посмотрел в глаза.

Я не отвел взгляд. Я смирился. Убийство, сытный ужин и вечеринка на сладкое — типичный скучный вечер на Играх Ариев. Почему бы и нет? Это уже не казалось более абсурдным, чем все остальное.

Самым страшным было осознание того, насколько быстро все это становилось нормальным. Еще неделю назад я был обычным парнем, наследником небольшого княжеского рода. Я никогда не убивал, не видел воочию людских смертей и не задумывался о морали убийства.

Теперь я — дважды убийца. И дважды рунный. Вторая ступень на рунной лестнице власти, которая, как мне когда-то говорил отец, уходит в самое небо. Но чем выше ты поднимаешься, тем уже становятся ступени. А внизу — только тьма и смерть. Упасть можно в любой момент, и чем выше забрался, тем больнее приземляться.

Я посмотрел на свое запястье. Руны Феху и Уруз тускло мерцали. Первые руны древнего футарка, алфавита наших предков, которые, как гласят легенды, приручили Рунную Магию и сделали ее наследственной.

Интересно, наши предтечи были чудовищами изначально? Или стали ими, когда обрели Силу? Был ли среди них хоть один, кто задавался теми же вопросами, что и я? Или мораль — это роскошь, которую могут позволить себе только слабые?

— Спасибо за меч, — я запоздало поблагодарил Свята и крепко сжал его ладонь, лежащую на моем плече.

— Ты подарил мне трофейный, чтобы не брать на себя долг крови? — внезапно спросил Тверской.

Я не знал, что сказать Святу. Он ждал моего ответа, и этот ответ был для него очень важен. А я понятия не имел что буду делать, если окажусь с ним на арене один на один.

— Ты бы предпочел получить от меня клятву и остаться без меча? — ответил я вопросом на вопрос, и разочарованный Свят отвернулся.

— Забудь, — грустно сказал он, — просто мысли вслух. Все равно, если мы встретимся на арене, клятвы не будут иметь значения, верно?

Тверской посмотрел мне в глаза и сжал мое плечо до боли. Я снова не знал, что ему ответить. Потому что не знал, как поступлю. Потому, что не хотел ему врать. Но все же соврал. Я был не готов демонстрировать слабость. Даже ему.

— Не будут — я стану сражаться насмерть!

— Я — тоже! — тихо произнес Свят, отвел взгляд и убрал руку с моего плеча.

Он врал. Врал так же, как и я, потому что не знал, как поступит.

Печальная правда состояла в том, что в благородство мы играли лишь в собственных мыслях, стоя друг перед другом без обнаженных клинков в руках. А арена изменит все.

— Нас ждут на братчине, — сказал Тверской, развернулся и пошел к палаткам, не дожидаясь меня.

Палатка, которую мы называли «общей», внутри напоминала бражный зал из исторических фильмов. Высокая, просторная, с натянутой на деревянный каркас плотной тканью, она служила одновременно столовой, местом сбора и, как выяснилось сегодня, площадкой для братчины — традиционного пира победителей.

Внутри пахло потом, пылью и пивом — наверное, такой же запах стоял в деревянных домах наших предков, когда они возвращались из походов. Я глубоко вдохнул его — он странным образом успокаивал, словно был мостиком между прошлым и настоящим, напоминанием о том, что до нас здесь тоже сидели, ели, пили и убивали. И за сотни лет ничего не изменилось. Только теперь мы называем это цивилизацией.

Длинный дубовый стол, грубо сколоченный, но крепкий, занимал центр пространства. Мы немало помучились собирая его, несмотря на кажущуюся простоту конструкции.

Я оглядел глиняные кружки с пивом и высокие деревянные блюда с мясом, сыром, хлебом, овощами и фруктами. Ничего изысканного, ничего лишнего — простая, сытная еда для воинов, которым завтра, возможно, снова придется убивать. Или умирать.

На канатах над столом висели лампы — не декоративные стилизации, а настоящие, с пропитанными маслом фитилями, горящие неровным, дрожащим светом. В их мерцании лица парней и девчонок казались масками — то светлыми, с резкими тенями, то мрачными, скрытыми от глаз.

Мы сидели на деревянных скамьях по обе стороны стола — парни и девушки вперемешку, в случайном порядке, но лишь на первый взгляд. Арии группировались по очевидному признаку — проживании на территории того или иного Апостольного рода.

Атмосфера была странная, двойственная — с одной стороны, официальное мероприятие, часть программы Игр, с другой — попытка создать подобие нормальности после всего, что мы пережили. Никому не хотелось это признавать, но все мы цеплялись за эти короткие моменты безопасной жизни, как утопающие за соломинку.

Свят сидел слева от меня. В тусклом свете масляных ламп его зеленые глаза казались почти черными. Он механически жевал мясо, думая о чем-то своем, и я догадывался, что его мысли, как и мои, далеко не радостные.

Справа устроилась Ирина Вележская — эффектная голубоглазая блондинка с холодным, расчетливым взглядом. Она внимательно наблюдала за мной и Святом, словно оценивая, кто из нас более перспективный союзник. Или любовник.

После ужина, который мы проглотили за считанные минуты, не чувствуя вкуса от усталости и эмоционального истощения, началась обещанная «вечеринка знакомств».

— Сегодня мы отдаем дань традиции, — громко сказал Гдовский, встав со скамьи. — Во время братчины наши предки садились за один стол, пили пиво и рассказывали о себе, о своих подвигах и стремлениях. Так они узнавали друг друга, решали, с кем можно объединиться в ватагу, кто будет прикрывать их спины в бою, и будет ли.

Наставник поднял свою кружку. В колеблющемся свете его лицо казалось вырезанным из камня — суровые черты, глубокие тени, холодный взгляд. Он выглядел настоящим потомком наших предков — таким, каким бы его изобразил на полотне мастер-живописец. Олицетворение воинской доблести и безжалостности чистокровного ария.