Клинки скрестились, скрежеща в смертельном споре. Суздальский навалился, пытаясь сломить мое сопротивление, и его губы скривились в победной улыбке — он думал, что берет верх.

Я ушел вниз, скользнув под его руку, как змея. Еще пару ней назад подобный маневр был для меня невозможен — обычное человеческое тело не способно так изгибаться. Но с Руной на запястье законы физиологии расширили свои границы. Я двигался как жидкий металл, обтекая атаку противника, превращая его силу в его же слабость.

Мир вокруг замедлился. Я видел, как расширяются глаза Суздальского, как начинает меняться выражение его лица с триумфального на испуганное. Но его тело еще не осознало опасность — инерция толкала его вперед, в пустоту, которую я создал, уйдя с линии атаки.

Руна на запястье больше не просто светилась — она горела ярким огнем. Сила растекалась по моему телу, от кончиков пальцев до макушки. Я стал чем-то большим, чем человек. Чем-то более быстрым и более опасным.

Я двигался не так, как учили меня отец и наставник. Не так, как показывали в исторических фильмах или на показательных выступлениях. Я двигался, как хищник, атакующий жертву. Без ярких жестов, без красивых финтов, только чистая и смертоносная эффективность.

Суздальский потерял равновесие, и я, развернувшись всем корпусом, с размаху ударил по его ногам. Меч вошел в плоть с неприятным хрустящим звуком, рассекая мышцы и сухожилия. Я почувствовал, как лезвие наткнулось на кость и глубоко вгрызлось в нее.

В обычном бою такой удар был бы смертельным. Но не на этой арене. Не для Рунного. Суздальский взвыл от боли и рухнул на колени, выронив оружие. Кровь толчками вытекала из ран на ногах, заливая камни.

Парень попытался доползти до своего меча, который упал в метре от него. Его пальцы царапали поверхность арены, оставляя кровавые следы. Жалкое зрелище. Еще несколько секунд назад он был уверенным в себе воином, а теперь превратился в раненое животное, отчаянно цепляющееся за жизнь.

— Ты проиграл, — сказал я и наступил на его руку, тянущуюся к мечу.

Он поднял глаза, полные боли и страха. Его лицо, еще недавно искаженное яростью, теперь выражало только отчаяние и мольбу.

— Пощади… — прохрипел он. — Я не убил бы тебя… Клянусь…

Его слова прозвучали фальшиво даже для него самого. Мы оба знали, что он лгал. Это не рыцарский турнир, где побежденный признает победу и уходит с честью. Это Игры Ариев, и они не оставляют места для благородства.

Суздальский замолчал и завалился на камни. Видимо, потерял сознание от боли. Или притворяется? Это не имело значения.

Я занес меч над его грудью, готовясь нанести смертельный удар, но что-то удержало мою руку. Я не хотел снова проходить через это. Не хотел вновь становиться палачом. Даже если жертва заслуживала казни. Даже если от этого зависела моя жизнь.

Но было ли у меня право на милосердие? Был ли у меня выбор?

Вот он, истинный смысл Игр — заставить нас убивать друг друга, чтобы мы привыкли к мысли, что жизнь человека ничего не стоит. Чтобы мы научились переступать через трупы без сожаления и раскаяния. Чтобы, когда придет время сражаться с Тварями, мы не дрогнули, не испугались, не усомнились. Чтобы мы сами стали Тварями.

Я уже переступил черту один раз, убив Алекса. И я поклялся отомстить за свою семью, и за него — для этого нужно было выжить и стать сильнее. Обрести более высокий ранг. Продвинуться по проклятой рунной лестнице. Чем выше я поднимусь, тем больше шансов добраться до Псковского.

Меч вошел точно, разрезая плоть, хрящи и сосуды одним плавным движением. Брызнула кровь, заляпав мою одежду и лицо теплыми каплями. Я поморщился, но не отвернулся и клинок из раны не вынул.

Суздальский воздрогнул, его глаза открылись, а затем остекленели. Тело несколько раз содрогнулось в последних конвульсиях, и обмякло.

Я ощутил странное чувство дежавю. Снова смерть от моей руки. Снова чужая жизнь, оборванная моим клинком. Но теперь это не вызвало во мне такого шока и отторжения, как убийство Алекса. Словно моя душа покрывалась броней, становилась менее восприимчивой. И это пугало больше, чем сам акт убийства.

Пронзительная боль обожгла каждую клеточку тела, и я с трудом удержался, чтобы не закричать. Рухнул на колени, как Суздальский минуту назад, и выгнул спину назад, запрокинув голову к небу, невидимому за мерцающим рунным куполом.

Многочисленные порезы, нанесенные Суздальским, затягивались и дарили сладкую боль. Когда она оставила мое возрожденное тело, я посмотрел на левое запястье. Рядом с первой Руной, похожей на стилизованную букву «F», появилась вторая — напоминающая перевернутую «U» с небольшими зазубринами.

Уруз. Руна дикого тура, древнего быка. Символ неукротимой силы, мощи, выносливости. И еще — мужской энергии, говоря языком эзотериков. Я чувствовал, как меняется тело — мышцы становятся плотнее, кости крепче, а кожа — прочнее.

Еще более странными были изменения в восприятии. Словно кто-то снял фильтр, и мир вокруг стал ярче, четче и многомерней. Я улавливал детали, которые раньше ускользали от внимания — тончайшие узоры на камнях арены, микроскопические капли пота на лицах ариев за рунным полем, дрожь воздуха вокруг барьера.

Менялось не только тело. Менялось ощущение себя. Я чувствовал силу, текущую по моим венам, древнюю и мощную, как сама земля. Силу, которая была со мной с рождения, но только теперь начала раскрываться в полной мере.

— Ну вот и славно, — Наставник шагнул в круг сразу, как только погасло Рунное поле. — Думаю, вердикт ясен: посредством священных Рун Бог признал княжича Суздальского виновным и казнил руками княжича Псковским. Воля Единого исполнена!

Напыщенная речь Гдовского напоминала пародию. На мгновение я усомнился: а не смеется ли он над всеми нами и над системой, частью которой является? Но затем увидел его глаза — в них не было иронии, только холодный профессионализм и удовлетворение. Словно все развивалось по его плану.

— Поздравляю со второй Руной, — Наставник хлопнул меня по плечу, выдернув из задумчивости. — Руна Уруз. Символ древнего тура, олицетворяющий силу, выносливость и, — он усмехнулся, — мужскую потенцию. Очень полезное приобретение. Можешь быть свободен.

Я бы предпочел оказаться свободным в более широком смысле слова, но об этом говорить не стал. Медленно покинул арену, чувствуя себя актером, отыгравшим финальную сцену и теперь не знающим, что делать за кулисами.

— Я забираю оружие княжича Суздальского в качестве трофея, — громко заявил я, обернувшись, и нагло посмотрел в глаза Гдовского. — Как это делали наши предки!

— Ты действуешь в рамках правил, — согласился наставник, улыбнувшись одними глазами.

— И дарю свой трофей княжичу Святославу Тверскому! — уведомил я и пошел прочь.

Арии расступались передо мной, образуя живой коридор. Их взгляды источали гремучую смесь эмоций: страх и уважение, брезгливость и зависть, презрение и обожание.

Большинству убийства еще претили, но каждый понимал — скоро всем придется стать такими же. Или умереть. И в их глазах уже не было осуждения — только молчаливое осознание того, что выбор был сделан за них задолго до их рождения.

Я шел сквозь этот коридор из тел и взглядов, ощущая себя одновременно победителем и проигравшим. Да, я выжил. Да, я стал сильнее. Но какой ценой? Кем я стану к концу Игр? Если, конечно, доживу до этого момента.

Я посмотрел на свои руки, держащие два окровавленных меча. Кровь на коже уже начинала подсыхать, становясь темно-бурой, почти черной. Кровь на руках — метафора, ставшая реальностью.

Свят ждал меня у Крепостной стены. Мы молча обнялись, и он принял окровавленный меч Суздальского из моих рук. Я был благодарен за это молчание. Оно говорило больше, чем любые слова поддержки.

Над головой раскинулось ночное небо, усыпанное звездами — такими яркими и четкими, что, казалось, до них можно дотянуться рукой. Легкий ветерок ласкал лицо, словно пытался смыть невидимую кровь с моей совести.