— Есть два варианта, — сказал незнакомец. Его голос был спокойным, почти доброжелательным, словно он предлагал мне выбрать между чаем и кофе. — Ты идешь с нами на своих двоих и с гордо поднятой головой, как и подобает княжичу. Или мы тащим тебя волоком, как безродного! Кивок — первый вариант, качание головой — второй!
Я тянул время, пытаясь понять, что происходит. Мой взгляд метался по комнате: перевернутый стул, разбитая ваза на полу, следы моей крови на паркете — все это казалось нереальным, словно кошмарный сон. Ты засыпаешь первым наследником княжеского рода, а просыпаешься жалким беспомощным пленником.
Так или иначе, на наш Род напали. Если бы целью был лично я, то выбора мне не предоставили бы. Вынесли бы из дома в черном мешке, бросили в багажник и вывезли в неизвестном направлении. А затем потребовали бы выкуп. Или убили. Нет, здесь что-то другое. Что-то более личное. И более страшное.
Кто в Империи настолько могущественен, что может позволить себе безнаказанно похитить наследника Изборских? Да, мы не входим даже в первую сотню Родов России, но наша семья древняя и уважаемая. Такое преступление не может остаться без последствий. Если только…
— Считаю до трех, — нетерпеливо произнес мужчина в черном. — Раз!
Я арий, и должен мужественно сопротивляться, но это глупо — троих Рунных не победить. Мне и один семирунник не по зубам, особенно с наручниками на запястьях. Шансов нет. Даже у отца всего лишь одиннадцатая Руна, а у матери — двенадцатая. Была двенадцатая… До того проклятого дня, когда она встретила двадцатирунную Тварь.
— Два!
Я кивнул, стараясь сохранить остатки достоинства. Кулаки сжимались от унижения и злости, но я понимал, что сейчас не время для самоубийственных подвигов. Фантазии о героическом сопротивлении должны уступить место реальной стратегии выживания.
В конце концов, герои умирают, а выжившие становятся хранителями их легенд. Я хотел быть тем, кто помнит, а не тем, о ком помнят. Глупо, но почему-то я думал именно об этом.
— Вот и отлично! — удовлетворенно заключил мужчина. — Отпустите его!
Он поднял с пола мой меч, провел пальцами по клинку, отразившему лунный свет, и, усмехнувшись, заткнул его за пояс. Затем развернулся и направился к двери.
Рунный повернулся ко мне спиной. Знак абсолютного превосходства. Он не считает меня угрозой даже с мечом в руке — не говоря уже о связанном и с кляпом во рту. Это было хуже любого оскорбления, хуже любого удара. Полное пренебрежение.
Я проследовал за ним, подталкиваемый в спину двумя молчаливыми конвоирами. Каждый шаг отзывался болью в ребрах, но я держал голову высоко. Пусть я всего лишь нулевка, но урожденный князь Изборский. И я не дам им увидеть свое отчаяние.
Мы вышли в длинный коридор, увешанный портретами моих предков — двадцать четыре поколения, связанных кровью и честью. Суровые лица в тяжелых рамах смотрели на меня строго, словно укоряя за то, что я позволил врагам проникнуть в наш дом.
Когда мы подошли к лестнице, мое сердце пропустило удар. На ступенях лежал Иван Петрович — мой учитель, наставник, второй отец. Его ночная рубашка была распахнута, обнажая крепкое, покрытое шрамами тело старого воина. Из глубокой раны на груди сочилась кровь, образуя темную лужу на белоснежном мраморе. Меч все еще был зажат в его правой руке, а на левом запястье был виден знак десятой Руны — символ Силы, которая его не спасла.
Судя по положению тела наставника и по тому, как был зажат меч в его руке, он умер в бою. Это должно было утешать, но почему-то делало боль еще сильнее. Если десятирунник пал от руки врага, то что говорить обо мне?
Больше всего меня поразило лицо учителя — на нем застыло выражение досады. Не ужаса, не ярости, а досады, словно он опоздал на поезд или совершил непростительную ошибку в расчетах.
Я вздрогнул от осознания очевидного: чтобы убить воина десятой Руны одним ударом, нужна сила как минимум тринадцатой. А это значило, что помимо пленившей меня троицы здесь были и другие — более опасные противники. Судя по уровню рядовых бойцов и тактике захвата, на нас напал один из двенадцати Апостольных Родов или их прямые вассалы. Возможно, даже…
— Поторапливайся! — приказал мой конвоир и подтолкнул меня в спину.
Он подкрепил приказ легким импульсом Силы — не болезненным, но неприятным, словно электрический разряд. Так Рунные обычно подгоняют безруней или домашний скот. Еще одно напоминание о моем нынешнем положении.
Внутри меня поднималась неконтролируемая волна ярости и отчаяния. Мне хотелось броситься к телу Ивана Петровича, выхватить меч из его пальцев и…
И что? Напасть на двух семирунников и десятирунника? Это не смелость, это глупость.
В голове снова зазвучал его голос: «Бездумный героизм — это самый глупый способ свести счеты с жизнью». Эти слова всплыли из памяти, заглушая инстинкты, и я обуздал детский порыв. Моя смерть не вернет наставника к жизни, только опозорит его память.
Я перешагнул через труп Ивана Петровича с каменным лицом. Каждый шаг по окровавленным ступеням отзывался болью в груди, а каждая деталь интерьера — от хрустальных люстр до мраморных колонн — казалась оскверненной присутствием врагов. Наш дом, построенный пятьсот лет назад первым князем Изборским, впитал в себя силу многих поколений. Теперь он умирал, как умирает человек от заражения крови.
Ночную тишину нарушали приглушенные голоса и рыдания, доносившиеся из зала этажом ниже — туда-то и вели меня Рунные. Ледяной комок страха подступил к горлу, и я шумно сглотнул. Напали не только на меня, напали на Род. На мою семью.
Когда меня втолкнули в разгромленную гостиную, я остолбенел. В воздухе стоял терпкий запах пота и железистый — крови. Концентрация Рунной Силы зашкаливала, она давила подобно воде на большой глубине, и я задышал тяжело и часто. Возникло ощущение, будто к лицу прижали невидимую подушку, и она душит — медленно, но верно.
Так действует скопление Рунных на нулевок. Рунная Сила — невидимая, но ощутимая энергия, которую излучают тела ариев высокого ранга, давит на сознание, вызывая дискомфорт и боль. Чем больше Рунных и чем выше их ранг, тем сильнее давление. Сейчас я чувствовал себя так, будто мою голову зажали в тиски, с каждой секундой сжимающиеся все сильнее.
По периметру зала замерли бойцы Рода Псковских — их было не меньше десятка. Узнать их было нетрудно: характерные черные мундиры и родовой герб на левой стороне груди — серебряная ладья, плывущая по волнам.
Ауры захватчиков пульсировали в едином ритме, создавая давящее на сознание поле. Между ними, среди обломков мебели и осколков нашей прежней жизни, лежали тела охранников нашего Рода. Их кровь собиралась в темно-красные лужи, в которых отражался яркий свет, льющийся с потолка.
Странно, что в такие моменты начинаешь замечать детали. Хрустальные подвески, дрожащие на люстрах. Их тени на стенах, похожие на полупрозрачных летучих мышей. Разбитая ваза наших предков, которой так гордился отец. Кроваво-красные отпечатки ботинок на старом ковре — кто-то прошелся по лужам крови, а затем — по выцветшему узору. Бестолковые мысли кружили в голове, пытаясь отсрочить момент, когда придется осознать всю чудовищность происходящего.
Меня протащили к противоположной от входа стене и силой опустили на колени. Мои младшие братья и сестра стояли на коленях рядом со мной, их тела тряслись от рыданий. За хрупкими детскими фигурками возвышались воины рангом не ниже седьмой Руны, и крепко держали детей за плечи. Святу, Игорешке и даже пятилетней Ладе заткнули рты кляпами — так же, как мне.
При виде меня сестра и братья громко замычали, и по заплаканным лицам потекли новые ручейки слез.
Двенадцатилетний Свят всегда казался мне нежным и нерешительным для наследника Рода. Слишком мягким для нашего жестокого мира. Сейчас он напоминал испуганного щенка — дрожал и беззвучно рыдал, взглядом умоляя о помощи.
Игорешка, самый младший, всегда был сильнее духом, но ему недавно исполнилось десять, и он не мог сдерживать слезы, хотя и пытался держать спину прямо, как учил его наставник.
