В отличие от первого поединка с Волховским, где я сражался, подчиняясь правилам Игр, теперь все было по-другому. В сердце клокотала ярость. Я хотел убить Суздальского. Не потому, что так было нужно, а потому, что он заслуживал смерти. За убитую девушку, за свою немотивированную жестокость, за посланный мне ночью знак угрозы.

Я взглянул на ариев, окруживших арену. На их лицах застыло странное выражение — смесь страха и предвкушения. Я искал Свята, но в первых рядах его не было. Возможно, он специально встал подальше, чтобы не видеть, как я превращаюсь в зверя и убиваю еще одного ария.

— Правила просты, — объявил Наставник, встав между нами. Его голос звучал буднично, словно он объяснял, как правильно держать вилку на званом ужине. — Бой до смерти, один на один, без вмешательства, без пощады. Пока кто-то из вас не умрет, другой не выйдет из круга. Все ясно?

Ясность правил была такой же очевидной, как и их бесчеловечность. Суздальский самоуверенно кивнул, выпятив грудь. Я тоже склонил голову. Выбора все равно не было.

— И еще, — добавил Гдовский, понизив голос. — Тот из вас, кто победит в этом бою, возможно, получит вторую Руну. Напоминаю, что для этого придется убить противника, не прерывая контакт с его телом до момента смерти. — Он мерзко ухмыльнулся. — Приступайте!

Наставник отступил, покидая круг, и тут же пространство под нами вспыхнуло мягким голубоватым светом, образуя купол. Я физически ощутил, как рунное поле замкнулось, отсекая нас от остального мира. Ни звуки, ни люди проникнуть внутрь не могли.

Барьер был полупрозрачным, мерцающим. Сквозь него я видел искаженные, словно мутным стеклом, лица зрителей. Увлеченные, возбужденные, испуганные — но все одинаково далекие, словно из другой реальности. Только мы двое внутри были настоящими.

Суздальский не стал медлить. С яростным рыком, больше звериным, чем человеческим, он бросился на меня, целя острием меча в грудь. Классическая ошибка чересчур самоуверенного бойца — надеяться на быструю победу.

Если бы не Руна, я был бы уже мертв. Тело среагировало само, без участия рассудка. Я парировал удар, и рунная вязь на наших клинках вспыхнула золотом.

— Ты сдохнешь, тварь! — выкрикнул Суздальский мне в лицо. Он был так близко, что я видел расширенные от ярости зрачки и капельки пота, выступившие на лбу. — За то, что унизил меня на ладье!

— Унизил? — выдохнул я сквозь сжатые зубы, отталкивая его клинок и отступая на шаг. — Я спас семьдесят девять жизней. Включая твою. А ты убил девушку ради меча.

— Она сама бросилась… — начал он, но осекся, поняв, что оправдывается.

— Ты убил ее ради куска металла, — повторил я, чувствуя, как собственные слова наполняют меня холодной яростью. — Ты не рунный воин. Ты просто убийца.

Суздальский навалился на меня всем весом, и мне пришлось отступить. Он был выше и тяжелее. Преимущество в массе позволило ему оттеснить меня к силовому полю, чтобы я получил удар Силы и добить своей рукой.

Рунное поле не убивает. Оно просто отбрасывает и впечатывает в камни арены с такой силой, что на мгновение теряешь ориентацию. А дальше — дело техники. Противник спокойно перерезает тебе горло, и все. Конец истории. Многие опытные бойцы используют именно эту тактику.

Я вспомнил уроки наставника: «Противник тяжелее тебя? Не борись с его весом — используй его против него самого. Дай ему почувствовать, что побеждает, а потом отскочи — и пусть летит, куда разогнался».

Я резко ушел с линии давления, и Суздальский, потеряв равновесие, по инерции пролетел мимо. Я тут же рубанул его по спине, но он среагировал неожиданно быстро, развернулся и, подставив клинок, снова атаковал.

Мы закружились по арене. Удар, блок, контратака. Парирование, уход, перекат, снова удар. Наши клинки высекали искры, сталь пела, сталкиваясь со сталью. Я двигался на инстинктах, не думая — тело словно само знало, что делать, когда приближался меч противника.

Руна на запястье пылала золотом, насыщая тело силой. Каждое движение было сверхъестественно быстрым, каждый удар — невероятно точным. Но и соперник не уступал. Его Руна тоже светилась, даря ему скорость, выносливость и силу, превышающие человеческие.

Суздальский был тяжелее и мощнее меня, но я превосходил его в технике. Мой наставник заставлял меня тренироваться часами, отрабатывая каждый прием до автоматизма. Но одно дело — оттачивать мастерство на тренировке, другое — сражаться насмерть.

Суздальский не соблюдал правил, не следовал этикету поединка. Он бил, куда придется, использовал грязные приемы, даже попытался бросить мне в глаза горсть пыли с пола. Он не просто дрался, он сражался грязно, как уличная шпана из самых бедных кварталов.

— Где же твоя княжеская честь? — выдохнул я, уклоняясь от летящей в глаза пыли.

— Какая честь, идиот? — выкрикнул он, делая широкий замах. — На Играх нет чести! Здесь только жизнь и смерть!

Он был прав, и это злило меня больше всего. Я сражался, придерживаясь тех правил, которые вдолбил в меня мой наставник, словно мы были на турнире. Суздальский же бился за свою жизнь без всяких условностей, используя любые средства, чтобы выжить.

Наши мечи сталкивались с такой силой, что могли бы сломать кости обычному человеку, но благодаря Рунам наши тела стали прочнее. Несколько раз его клинок все же задевал меня, оставляя порезы, но порезами, а не глубокими ранами они были лишь благодаря Руне на левом запястье.

Постепенно я начал уставать. Каждый выпад, каждый блок требовал все больше усилий. Мышцы горели, словно в них влили расплавленный свинец. Дыхание становилось прерывистым, а меч в руке тяжелел.

Руна на запястье еще светилась, но уже не так ярко, как в начале боя. Я чувствовал, как истощается ее сила — или моя собственная. Возможно, суть нашего поединка была не только в умении фехтовать, но и в способности экономить энергию, использовать ее наиболее эффективно.

Суздальский тоже выдыхался. Его движения становились менее точными, удары — менее сильными. В глазах парня горела ярость, граничащая с безумием. Отчаяние придавало ему сил — отчаяние и страх смерти. Я же чувствовал странное спокойствие. Мне было нечего терять, кроме жизни. А жизнь… Что она значила теперь, когда все, кого я любил, были мертвы?

— Что, княжич, сдулся? — хрипло рассмеялся Суздальский. — Ты не на турнире в Псковском Кремле, где все поддаются тебе, потому что ты — сын Апостольного князя! Добро пожаловать в реальный мир!

Он прав, черт возьми. Здесь не придворный турнир. Здесь бой без правил, в котором выживает сильнейший. И если я хочу выжить, мне придется принять это. Или создать свои правила, еще более жестокие.

Суздальский вновь налетел на меня, нанося удар за ударом, и я едва успевал парировать, отступая. Еще шаг, еще… Дальше путь закрыт рунным полем. Прикоснусь к нему — и получу такой разряд, что свалюсь без сознания. Я был близок к поражению, и Суздальский это понимал — его губы растянулись в злорадной ухмылке.

Вот она, ловушка. Тот самый момент, когда решается все. Он думает, что загнал меня в угол. Что победа уже в его руках. Но настоящая ловушка — это самоуверенность. И парень в нее попался.

Что-то изменилось в глубине моего сознания. Словно щелкнул выключатель, и часть меня — человеческая, сомневающаяся, полная противоречий — отошла в сторону. Осталась только холодная решимость и ярость. Такая же ярость, какую я чувствовал, думая о Псковском.

Ухмылка Суздальского была мне знакома. Я видел похожее выражение на лице Псковского, когда он убивал моих родных. В черном кругу арены передо мной стоял не кадет. Стоял Псковский. Не просто противник — убийца. Враг, который заслуживал только смерти.

Разумом я понимал, что это иллюзия, игра воображения. Но моему телу, моей Руне, моему меняющемуся существу было все равно. В них горела только ярость, чистая и смертоносная, как клинок в моей руке.

Я перестал отступать. Выпрямился во весь рост и без страха пошел навстречу, принимая следующий удар Суздальского на меч, сталь к стали, не пытаясь увернуться.