Выпили. Затихли. Только ложки скребли по мискам да ветер шелестел в кучах хлама.

Дед откинулся на ящик, закурил, глядя на ротмистра.

— Слышь, командир, — спросил он негромко. — А какой у тебя самый запоминающийся бой был? Ну, чтоб прям ух!

Ротмистр замер с ложкой на полпути ко рту. Положил её, взял сигарету, прикурил. Молчал долго, глядя в серое небо.

— Самый запоминающийся… — повторил он медленно. — Знаешь, дед, самый страшный бой был тот, в котором я ни в кого не стрелял. И даже никого не видел.

Дед поднял бровь.

— Это как?

Ротмистр затянулся, выпустил дым.

— Попали мы под артналёт. Германцы били из тяжёлых орудий, с закрытых позиций. Снаряды ложились вокруг, как горох. А мы сидели в норах, как мыши, и ждали. Ни выстрелить в ответ, ни убежать. Только смотреть, как тех, кто не успел спрятаться, разрывает на куски.

Он замолчал, глядя в одну точку.

— Помню, рядом в окопе поручик один. Молодой, женился недавно. И вдруг снаряд — прямо в него. Только фонтан земли, и всё. А я сижу в своей норе и думаю: а вдруг следующий — мой?

Молодой слушал, забыв про еду. Ложка застыла в его руке, глаза, до этого мутные и отсутствующие, вдруг сфокусировались на ротмистре. В них появилось что-то похожее на понимание — или, может быть, на сопереживание. Он смотрел на своего командира так, будто впервые его видел.

— Три часа, — продолжал ротмистр, и голос его звучал глухо, будто из глубокого колодца. — Три часа ада. И ни одного германца не видел. Только грохот, свист и земля в лицо. Иногда — чьи-то руки, ноги, куски того, что ещё минуту назад было человеком. А после того как кончилось, мы сидели, тряслись, и никто не мог слова сказать. Просто сидели в своих норах, смотрели друг на друга и не верили, что ещё живы. Потом подняли тех, кто остался, и пошли дальше.

Он замолчал. Затянулся в последний раз, глубоко, и медленно раздавил окурок о капот УАЗа. Пепел рассыпался серой пылью, смешиваясь с копотью и грязью.

— С тех пор много боёв было, — сказал он, глядя куда-то мимо нас. — И стрелял, и в атаку ходил, и танки вёл. И людей терял. Много людей. Но тот первый… он самый страшный. Потому что ничего не мог сделать.

Он поднялся, медленно, с заметным усилием, будто после долгого перехода. Поправил гимнастёрку, одёрнул её, разгладил складки — жест, такой знакомый, такой человеческий в этом бесчеловечном месте.

— Мы пойдём к танку, — сказал он. Не спросил, не предложил — просто констатировал факт.

Я кивнул. После всего, что они пережили, броня «Ударника» была для них единственным островком стабильности.

Молодой тоже встал, бросил взгляд на недоеденный паёк и, не говоря ни слова, зашагал следом за командиром.

Мы остались вдвоём с дедом. Он проводил танкистов взглядом, потом повернулся ко мне. Лицо его, обычно живое, насмешливое, сейчас было серьёзным, почти торжественным.

— Слушай, Вася, — сказал он тихо. — Тебе надо ехать прямо сейчас. Разложи круг, приготовь прибор и ложись спать не дожидаясь темноты. Чем раньше ляжешь — тем глубже сон будет, тем сильнее резонанс.

Я нахмурился, глядя на него.

— А эти? — кивнул я в сторону танка. — Успеют? Завтра, если портал откроется…

Дед посмотрел туда же. Ветер шевелил его лоскутную накидку, трепал седые волосы. Глаза его, выцветшие, старческие, смотрели на танк с каким-то странным выражением.

— За них не переживай, — сказал он глухо. — Сделают всё как надо. Я в этом уверен.

Что-то в его голосе заставило меня напрячься.

— Дед, — я повернулся к нему, глядя прямо в глаза. — Что ты скрываешь?

Он вздохнул. Глубоко, тяжело, всем телом. Посмотрел на меня долгим, усталым взглядом. Глаза его, выцветшие, старческие, вдруг стали совсем прозрачными.

— Они не уйдут, Вася, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Они останутся здесь. Навсегда.

— Как это? — я не понял, хотя внутри уже всё сжалось от догадки. — Мы же вместе завтра… Я думал…

— Не переживай, сходят они с тобой, помогут. Но система, — дед развёл руками, и жест этот был таким безнадёжным, таким окончательным. — Она их не отпустит. Понимаешь? Они умерли здесь. В этом мире. И воскресли. Теперь они — его часть. Как я, как эти… — он махнул рукой в сторону поселка, где среди разбитых хижин бродили дикари. — Они могут уйти в другой мир, могут повоевать там, могут даже погибнуть ещё не один раз. Но всегда, всегда будут возвращаться сюда. Сюда, на эту свалку, в это болото, под это серое небо. Это их дом теперь. Навсегда.

Я смотрел на него, и слова не шли.

— Так же, как и ты? — спросил я наконец, и голос мой прозвучал хрипло, чуждо.

Дед кивнул. Медленно, устало, без тени сомнения.

— Так же, как и я. Потому что мы теперь часть этого мира. Мы срослись с ним.

Я молчал. Смотрел на танк, на деда, который стоял передо мной в своей лоскутной накидке, с палкой в руке, такой маленький и такой сильный одновременно. На серое небо, на чёрный дым над лесом, который всё ещё поднимался к облакам, на всё это безумие, ставшее моим домом на долгие недели.

— Ладно, — сказал я, и голос мой звучал ровно, хотя внутри всё кипело. — Я понял.

Дед хлопнул меня по плечу. Рука его была сухой, горячей и такой живой, что на миг показалось — всё это неправда. Он живой. Он настоящий. Просто… другой.

— Иди, Вася, — сказал он. — Иди и не оглядывайся.

Я кивнул, сел в УАЗ, завёл двигатель. В зеркало заднего вида я видел, как дед стоит у автобуса, маленький, сгорбленный, опираясь на палку. Он не махал, не кричал, просто стоял и смотрел вслед.

Я нажал на газ. Машина рванула в сторону леса, к месту, где всё началось. И где, возможно, всё и закончится.

Проснулся от крика.

— Вася! Включай прибор! Живо!

Дед стоял в двух шагах, размахивая палкой. За его спиной раскачивались четверо дикарей в пёстрых лохмотьях. Их пение вписалось в мозг — низкое, вибрирующее, от которого закладывало уши. Я вскочил, рванул к генератору. Всё было готово с вечера — я сам проверял, заправлял, подключал. Дёрнул шнур, мотор затарахтел, прибор загудел, экран засветился зелёным. Цифры побежали, настраиваясь на нужную частоту.

Где-то за спиной нарастал тяжёлый, уверенный рёв. «Ударник» показался из-за деревьев, вздымая комья грязи, и подкатил к самому кругу. Гусеницы чавкнули по жиже в последний раз, и машина замерла. Люк механика-водителя открылся, оттуда высунулся молодой. Лицо его было сосредоточенным, без тени эмоций. Он кивнул мне и вылез, спрыгнул на землю.

— Погоди, — сказал я, поднимая руку.

Метрах в трёх от каменного круга дрожал воздух, выдавая очертания портала. Прозрачное марево колебалось, за ним угадывался иной свет — тёплый, жёлтый.

Надо было понять, что там. Проверить, прежде чем вести танк.

Я шагнул в марево. Переход — привычный хлопок, перепад давления, и вот я стою в степи. Тёплый ветер ударил в лицо, принёс запах полыни и… гари. Где-то далеко стреляли, слышался шум двигателей. Да, это то самое место откуда началось моё путешествие. Мотоцикла уже не было, но я и не надеялся здесь его найти.

Метрах в пятистах, в сторону станицы тянулась колонна. Грузовики с солдатами, танки, самоходки. Много. Очень много. Я насчитал десяток гусеничных машин и сбился со счёта на грузовиках. «Т-III», T-IV, пара Тигров и приземистые самоходки с длинными стволами. Они неспешно двигались к станице, не обращая на меня никакого внимания. Солдаты в кузовах курили, переговаривались, кто-то даже смеялся.

Времени на раздумья не было. Я развернулся и нырнул обратно в портал.

Вынырнул в болотном мире, тяжело дыша. Дед смотрел вопросительно.

— Там колонна, — выдохнул я. — Много. Очень много.

Ротмистр высунулся из башни. Лицо его, как всегда, было спокойным, только желваки играли на скулах.

— Задача меняется, — сказал я, кивая на трофеи, сложенные на броне. Рюкзаки, ящики с патронами, контейнеры от «Стингеров» — всё, что я готовил к переезду, теперь только мешало. — Это лишнее.