— Есть! — заорал я, вскакивая.

Следующая самоходка, «Мардер», уже разворачивалась, целясь в наш танк. Я перезарядил механизм — третья труба, третья попытка. Шипение, захват, пуск. Ракета ударила прямо в моторное отделение. Вокруг разлетелись ошмётки металла и тел.

И тут я услышал гул. Низкий, тяжёлый, нарастающий. Я поднял голову.

В небе, высоко, почти у самых облаков, шли бомбардировщики. Десяток машин с чёрными крестами на крыльях. «Юнкерсы» или «Хейнкели» — издали непонятно, но выглядели они угрожающе. Они летели ровным строем, неумолимо приближаясь к станице. До них было километра два, не меньше, но даже отсюда я видел, как открываются бомболюки.

— Суки, — выдохнул я. — Сейчас они всё там разнесут.

В тот же миг со стороны станицы ударили зенитки. Я видел, как в небе расцветают чёрные шапки разрывов, как трассеры тянутся к самолётам. Немецкие бомбардировщики держали строй, не сворачивая шли на цель.

У меня оставалось три ракеты. Я схватил контейнер, перезарядил механизм. Навёл на ближайший самолёт. Поймать его в прицел было сложно — слишком высоко, слишком быстро. Но я старался, ловил момент.

Захват. Писк. Пуск.

Ракета устремилась вверх, оставляя за собой спиральный след. Она летела долго, и я уже думал, что промахнулась. Но вдруг в небе вспыхнуло оранжевое пламя. Самолёт клюнул носом, из его двигателя повалил чёрный дым, и он начал падать, оставляя за собой жирный след. Он рухнул в степь где-то далеко, взрыв докатился до нас через несколько секунд.

— Есть! — заорал я, хватая пятую ракету.

Следующий самолёт. Я перезарядил механизм, вскинул трубу, поймал силуэт в прицел. Нажал спуск наполовину — писк, вибрация, захват. Пуск! Ракета устремилась вверх, оставляя за собой спиральный след. Попадание! Ещё один бомбардировщик загорелся, клюнул носом и, разваливаясь на куски, пошёл к земле, оставляя за собой жирный чёрный след.

Я уже тянулся за шестой ракетой, когда заметил, что небо над станицей буквально почернело от разрывов. Зенитки били плотно, зло, на пределе возможностей. Чёрные шапки взрывов расцветали одна за другой, трассеры тянулись к самолётам, как нити, связывающие небо с землёй. Я увидел, как один из бомбардировщиков, пытавшийся удержаться в строю, вдруг клюнул, из его крыла вырвался язык пламени, и он, кувыркаясь, рухнул вниз, прочертив небо огненной дугой.

— Молодцы! — заорал я, не сдерживая восторга. Наши зенитчики работали как черти.

Я вскинул шестую ракету, навёл на следующий самолёт. Шипение охлаждения, писк захвата, пуск — но в последний момент цель резко ушла в сторону, ломая строй, и ракета, пройдя мимо, взорвалась где-то высоко в небе, не причинив вреда.

Бомбардировщики дрогнули. Потеря трёх машин — две моих и одна зенитчиков — сделала своё дело. Их строй рассыпался, они начали разворачиваться, уходить обратно. Не отбомбившись по станице, не выполнив задачу.

— Уходят! — крикнул я, чувствуя, как по лицу течёт пот, смешанный с грязью. — Уходят, сволочи!

Пулемёт замолчал.

Я вылез из воронки, подбежал к танку. Вскарабкался на броню, заглянул в люк.

Внутри было темно, молодой сидел откинувшись на спинку кресла. Голова его была неестественно запрокинута, руки безвольно свисали вдоль тела. В тусклом свете, пробивающемся сквозь люк, я увидел, что с внутренней стороны брони вырвало огромный кусок металла. Осколок — тяжелый, рваный, размером с ладонь — врезался молодому в грудь, пробил комбинезон и застрял где-то внутри. Кровь заливала его лицо, грудь, стекала на пол.

Даже зная почти наверняка что он так же проснется утром в болотном мире, мне стало не по себе, наверное сказывались нервы.

А снаружи по прежнему ревели моторы. Немцы приблизились почти вплотную, поднялись во весь рост и пошли в атаку. Я видел как из-за холмов выкатываются новые танки, как бежит пехота, как разворачиваются противотанковые орудия.

Отодвинув тело молодого в сторону, я усадил его у стенки, и передёрнув затвор пулемёта, прильнул к прицелу.

Очереди хлестнули по наступающим. Я косил их, почти не целясь, не жалея, не думая. Просто стрелял, пока были патроны. Немцы падали, залегали, отползали, но поднимались снова и снова.

И в этот момент в башню ударило.

Удар был страшной силы. Меня швырнуло вперёд, в глазах потемнело, в ушах зазвенело, изо рта брызнула кровь. Я попытался подняться, но тело не слушалось, руки и ноги стали ватными.

Кровь заливала лицо, застилала глаза. Я видел, как в пролом башни врывается свет, как пляшут тени от огня, как языки пламени лижут приборы.

Потом темнота.

Темнота.

Привычная уже, серая, с проблесками света где-то на периферии. Я лежал на чём-то твёрдом, холодном, и надо мной нависал брезентовый потолок. Палатка.

Я попытался пошевелиться и тут же ощутил тупую боль в запястьях. Руки были заведены за голову и прикованы наручниками к чему-то массивному, вбитому прямо в землю. Я повернул голову, насколько смог, и разглядел в полумраке толстую железную рельсу, уходящую в грунт. К ней и крепилась цепь.

Полежал, прислушиваясь. За тонкими стенами палатки слышались голоса. Немецкая речь — отрывистая, гортанная, с командными интонациями. Кто-то отдавал приказы, кто-то отвечал. Рядом, совсем близко, работал двигатель — тяжёлый, дизельный, урчащий на холостых.

Я попытался сесть. Тело слушалось с трудом — мышцы ныли, голова гудела, во рту был привкус крови. Но я заставил себя, опираясь на локти, приподняться и сесть, прислонившись к рельсе спиной.

Наручники больно впивались в запястья, цепь гремела при каждом движении. Я осмотрелся. В палатке было темно, но свет проникал сквозь неплотно завязанный полог. Внутри — какие-то ящики, канистры, грубо сколоченный стол, заваленный бумагами. Штабная палатка?

Я сидел, пытаясь восстановить в памяти последние мгновения перед тем, как провалиться в темноту. Танк, пулемёт, удар в башню… Молодой, мёртвый, откинувшийся в кресле… Немцы, идущие в атаку… И темнота.

Значит снова воскрес.

Голоса за стеной стали громче. Кто-то спорил, потом засмеялся. Потом шаги — тяжёлые — приблизились к палатке.

Полог отдёрнулся.

Я поднял голову и встретился взглядом с немецким солдатом. Молодой, лет двадцати, в каске, с автоматом на груди. Он, видимо, нёс службу снаружи и зашёл проверить покойничка.

Секунду он смотрел на меня, не понимая. Потом его глаза медленно, с ужасающей отчётливостью, начали расширяться. Челюсть отвисла, лицо побледнело.

— Was zum… — прошептал он.

А потом заорал. Дико, пронзительно, захлёбываясь собственным криком, попятился назад, споткнулся о что-то и вывалился наружу, продолжая орать.

Я усмехнулся. Похоже, немец не ожидал, что мёртвые могут вставать. Что ж, его проблемы.

Снаружи зашумели. Я слышал, как перекликаются голоса, как кто-то бежит, как звякает оружие. Крик того солдата явно поднял на ноги всю охрану. Через минуту край полога приподнялся — кто-то осторожно заглянул внутрь. Я увидел край каски, бледное лицо, вытаращенные глаза. Он смотрел на меня секунду, другую, потом полог резко опустился, и я услышал торопливые шаги.

— Er ist wach! Er lebt! — донеслось снаружи. — Der Teufel ist erwacht!

Я усмехнулся, уловив смысл сказанного. Дьявол проснулся. Ну-ну.

Какое-то время ничего не происходило. Я слышал за стенкой палатки возбуждённые голоса, споры, чьи-то резкие команды. Видимо, решали, что делать с воскресшим пленником. Я сидел, прислонившись к рельсе, и ждал. Руки затекли, запястья саднили от наручников, но я старался не обращать внимания.

Минут через десять полог палатки резко отдёрнулся.

На пороге стоял офицер. Высокий, сухощавый, в идеально подогнанном мундире с нашивками гауптмана. Фуражка с высокой тульей, перчатки, планшет под мышкой. Лицо — узкое, с тонкими губами и холодными, светлыми глазами, которые смотрели на меня с выражением, которое я не мог сразу определить. Удивление? Интерес? Брезгливость?