— Не попали! — крикнул молодой.

Я отполз метров на пятьдесят, развернулся, подставив машину ромбом.

— Стреляй! — заорал я.

Молодой выстрелил. Снаряд попал рядом с T-IV, который пытался развернуться. Взрыв был такой силы, что танк подбросило, перевернуло на бок. Башня отлетела, гусеницы беспомощно вращались в воздухе.

— Ещё один!

Но тут и по нам попали.

Удар в лобовую броню был такой силы, что меня бросило вперёд, на рычаги. В ушах зазвенело, перед глазами поплыли круги.

— Держись! — заорал я, не слыша собственного голоса.

Ещё один удар — в башню. Звон, грохот, посыпалась какая-то мелочь. Но «Ударник» держал. Триста миллиметров брони не подвели.

— Жив? — крикнул я молодому.

— Жив! — донеслось из башни. — Заряжаю!

— Огонь!

Ещё один выстрел. Снаряд угодил во второй «Тигр», который пытался зайти нам с фланга. Попадание было в борт, чуть ниже башни. Танк вздрогнул, замер, из него повалил чёрный дым.

— Готов! — крикнул молодой.

Оставшиеся два T-IV не стали ждать. Они попятились и, стреляя на ходу, бросились прочь, пытаясь укрыться за балкой. Один снаряд просвистел мимо, второй взорвался рядом, но не причинил вреда.

— Не уйдёте, — прошипел я, разворачивая танк. — Молодой, по последнему!

Выстрел. Снаряд ударил в землю прямо перед уходящим T-IV. Взрыв подбросил танк, гусеница лопнула, разлетелась на куски. Машина замерла, беспомощно вращая уцелевшей гусеницей.

— Готов, — выдохнул молодой.

Я огляделся. Четыре танка. Два «Тигра» и один T-IV уничтожены. Ещё один T-IV обездвижен. Грузовики горят, пехота разбегается.

— Уходим, — сказал я, разворачивая танк. — Пока они не пришли в себя.

Мы рванули прочь, в серую мглу рассвета. Сзади гремели взрывы, крики, стрельба. Но мы уже были далеко. Двигатель ревел, гусеницы взрывали землю, и я гнал танк, не разбирая дороги, лишь бы подальше от этого места.

Рассвет вступил в свои права. Небо на востоке налилось багровым, потом серым, и вдруг всё вокруг стало видимым. Степь открылась на многие километры — холмы, балки, редкие перелески. И везде, насколько хватало глаз, шевелилась немецкая военная машина.

И тут началось.

Грохот артиллерии обрушился на степь. Десятки орудий ударили разом, и земля задрожала. Немцы начали артподготовку.

— Командир! — крикнул молодой. — Они начали!

— Вижу, — ответил я, вглядываясь в горизонт.

Станица была там. За этими разрывами, за этим огнём. Я тряхнул головой, отгоняя навязчивые картины. Сейчас не время. Сейчас нужно работать.

Гул артиллерии не стихал. По звуку я понял, что одна из батарей работает совсем рядом. Справа, за той балкой, куда удрал последний T-IV.

— Там! — крикнул я, разворачиваясь. — За балкой! Батарея!

Мы понеслись прямо через то место, где только что уничтожили танки. Я сбавил скорость, чтобы объехать горящие остовы, но картина была достойна кисти художника-баталиста.

Первый «Тигр» лежал на боку, башня валялась в двадцати метрах, из неё всё ещё валил чёрный дым. Второй «Тигр» замер, уткнувшись стволом в землю, из люков вырывались языки пламени. Один T-IV превратился в груду искореженного металла, второй, обездвиженный, стоял на месте, бессильно вращая уцелевшей гусеницей.

Грузовики догорали, от них остались только обгоревшие каркасы. Вокруг валялись тела, разбросанные взрывами, искореженное оружие, ящики из-под снарядов. Воняло горелой резиной и палёным мясом.

Я провёл танк прямо через это пекло. Гусеницы перемалывали обломки, давили тела. Никто не стрелял — те, кто выжил, разбежались.

Мы выскочили на взгорок, и перед нами открылась балка. Там, внизу, стояла батарея. Четыре гаубицы, выстроенные в ряд, расчёты суетились у орудий, заряжая, наводя. Снаряды уходили один за другим, отправляя смерть к станице.

И рядом с батареей, чуть в стороне, стоял сбежавший T-IV. Ствол смотрел прямо на нас.

— Командир! — крикнул молодой. — Танк!

— Вижу, — ответил я. — Не обращай внимания. Бей по пушкам!

Молодой не стал спорить.

Выстрел.

Снаряд угодил прямо в центр батареи. Взрывом накрыло сразу две гаубицы. Их разметало в стороны, стволы отлетели, колёса покатились по степи. Людей, стоявших рядом, просто сдуло.

Оставшиеся два орудия замолчали. Расчёты бросились бежать, не разбирая дороги. Кто-то падал, кто-то полз, кто-то просто сидел на земле, закрыв голову руками.

И тут я увидел, как из T-IV начали вылезать танкисты. Вместо того чтобы прикрыть богов войны, они выпрыгивали из люков и, не оглядываясь, бежали вслед за артиллеристами. Бросили свою машину, бросили всё.

— Смотри! — засмеялся молодой. — Побежали!

Я не стал их преследовать. Вдавил газ, и «Ударник» понёсся вниз, к оставшимся орудиям. Мы проехали по первой гаубице, раздавив её в лепёшку. Потом по второй. Гусеницы перемололи станины, стволы, механизмы наводки.

Всё. Батареи больше не существовало.

Я развернулся и, не сбавляя скорости, повёл танк прочь, в степь, туда, где нас не ждали. Сзади остались догорающие танки, раздавленные пушки и бегущие в панике немцы.

Я знал эти места как свои пять пальцев — каждую ложбину, каждый овражек, каждую высотку, откуда открывался хороший обзор. Сколько раз объезжал эти места проверяя периметр. Впереди была длинная балка, поросшая редким кустарником, за ней ложбина, а там можно уйти в сторону, оторваться от погони, затеряться в складках местности.

Я выжимал из «Ударника» всё, что мог. Огромная машина стали неслась по степи, вздымая фонтаны земли. Двигатель ревел на пределе, стрелки приборов плясали в красной зоне, но я не сбавлял газу, надеясь оторваться.

Не получилось.

Немцы отреагировали на удивление быстро. Не успели мы отъехать и на пару километров от места последнего боя, как из-за холма, разрезая предрассветную мглу, вылетели мотоциклы с колясками. Три штуки. Я увидел их краем глаза — низкие силуэты, прыгающие по кочкам, фары, выхлопы. Пулемёты на них застрочили почти сразу, пули зацокали по броне, застучали по корме, одна даже чиркнула по смотровой щели, заставив меня инстинктивно пригнуться.

— Командир, мотоциклы! — крикнул молодой из башни. Я услышал, как он передёрнул затвор пулемёта, готовясь открыть огонь.

— Вижу, — рявкнул я, вглядываясь вперёд сквозь смотровую щель. — Не обращай внимания! Это разведка. Они нас засекли, сейчас будут основные силы.

Но молодой уже не слышал меня — или просто не мог удержаться. Пулемёт в башне зашелся длинной, злой очередью. Я видел, как трассеры ушли в сторону мотоциклов, вспарывая предрассветный сумрак. Один из них, тот, что шёл ближе всех, клюнул носом, завалился набок и, кувыркаясь, врезался в землю.

— Есть! — заорал молодой. — Готов!

Два других мотоцикла резко вильнули в стороны, заложили крутой вираж и, не сближаясь, ушли за ближайший холм, скрывшись из виду. Они не отстали — я знал это. Они просто держались теперь на пределе видимости, вне досягаемости нашего пулемёта. И продолжали корректировать погоню.

— Молодец, — сказал я, хотя понимал, что толку от этого попадания немного. — Но больше не трать патроны. По ним сейчас не попадёшь — далеко. Они будут висеть на хвосте, сколько смогут. Главное впереди.

Я прибавил газу, уводя танк дальше. Мотоциклы исчезли из виду, но я знал, что они где-то там, за холмами, как гончие, ждущие команды. И команда не заставит себя ждать.

Пытаясь оторваться, я резко нырнул в балку, надеясь, что они не рискнут лезть за нами по крутому склону. Но мотоциклы проскочили следом, даже не сбавляя скорости.

— Командир, они не отстают! — голос молодого звучал напряжённо.

— Знаю, — ответил я. — Нам главное успеть дотянуть до следующей балки, за ней ложбина, там мы сможем…

Я не договорил.

Из-за того же холма, откуда вылетели мотоциклы, показались танки. Сначала один, потом второй, потом третий. Три T-IV, выстроившиеся в линию, я узнал их характерные силуэты с угловатыми башнями и длинными стволами. А за ними, чуть поодаль, выползали две самоходки с открытыми рубками — «Мардеры». Они двигались медленно, но уверенно, занимая позиции на склонах.