— Не знаю, — пожал плечами ротмистр.

Мы лежали в траве, глядя на это скопище. Луна снова спряталась за тучи, темнота сгустилась, но в ПНВ мы всё равно видели достаточно. Лагерь жил своей жизнью — где-то горели костры, где-то перекликались часовые, где-то работали двигатели.

— Надо брать языка, — вдруг сказал ротмистр.

Я повернулся к нему, мысль была дельной.

Он показал на танки, стоявшие ближе всех.

— Там, возле машин, всегда кто-то есть. Часовые, механики, расчёты. Если дождаться, пока один отойдёт по нужде…

— И схватить, — кивнул я.

Мы двинулись вниз, к танкам. Я пошел первым, стараясь не шуметь, радуясь что в ПНВ каждый камень, каждая ветка были видны как на ладони. Ротмистр держался чуть сзади, прикрывая.

Минут через десять мы залегли за густым кустом метрах в тридцати от крайнего танка. Т-4, судя по силуэту, старый знакомый. Рядом с ним, на ящиках из-под снарядов, сидели двое. Один, молодой, в пилотке, что-то жевал — то ли консервы, то ли хлеб, прихлёбывая из жестяной кружки. Второй, постарше, в фуражке, курил, лениво прислонившись спиной к броне. В темноте их лиц было не разглядеть, только зелёные силуэты в ПНВ.

Я лежал, вжимаясь в траву, и ждал. Минута, другая, третья. Курящий неторопливо докуривал, стряхивая пепел на землю. Молодой жевал, изредка перебрасываясь с ним короткими фразами.

Когда я уже начал терять терпение, курящий наконец докурил, раздавил окурок каблуком и, зевнув во весь рот, что-то сказал своему напарнику. Тот махнул рукой, не оборачиваясь. Старший неторопливо направился в нашу сторону — видимо, по малой нужде. Он отошёл метров на десять, за танк, и расстегнул штаны, повернувшись к нам спиной.

Мы рванули.

Я подскочил сзади, ударил кулаком по темечку. Глухой стук, и тело обмякло. Я подхватил его, не давая рухнуть на землю, и тут же зажал рот ладонью, хотя он уже был в отключке.

Ротмистр оказался рядом мгновенно. Вдвоём мы оттащили тело подальше от танка. Немец был здоровым — килограммов под девяносто, не меньше. Проверив на наличие оружия, мы связали ему руки ремнём и затолкали в рот тряпку — на всякий случай, если очнётся раньше времени.

— Пошли, — шепнул я, и мы, подхватив немца под мышки, потащили его в сторону холмов, к порталу.

Всё время, пока мы волокли бесчувственное тело, казалось, что сзади вот-вот раздадутся крики, выстрелы, погоня. Каждый шорох, каждый оклик в лагере заставлял замирать и прислушиваться. Но луна пряталась за тучи, темнота скрывала нас, а немцы, видимо, ещё не хватились пропавшего.

Когда мы, запыхавшиеся и мокрые от пота, вывалились к порталу, прошло около получаса. Марево видно не было, но не потерялись, я впихнул немца внутрь, следом нырнул сам. Ротмистр — последним.

Хлопок перехода. Болотный мир. Дед и молодой стояли тут же, с автоматами наготове. Увидев нас с добычей, дед присвистнул.

— Ну вы даёте, — сказал он, разглядывая немца. — Языка, значит, притащили. А он живой?

— Живой, — отмахнулся я, пытаясь отдышаться. — Сейчас очухается.

Немец лежал на земле, тихо постанывая и вздрагивая всем телом. Руки у него были связаны за спиной ремнём, рот заткнут тряпкой, которая намокла от слюны и мешала дышать. Мы стояли вокруг, тяжело дыша после долгой дороги. Ноги гудели, спина ныла, но адреналин всё ещё бурлил в крови, не давая расслабиться.

Дед присел рядом на корточки, разглядывая пленника с нескрываемым любопытством. Он постучал пальцем по своему подбородку, потом ткнул в сторону немца.

— Очухается сейчас, — сказал он. — Ты, ротмистр, говоришь по-ихнему?

— Говорю, — кивнул тот.

Минут через пять немец зашевелился активнее, замычал, открыл глаза. Сначала мутные, ничего не понимающие, они бессмысленно шарили по сторонам. Потом, когда в фокус попали наши лица, зрачки резко расширились от ужаса. Он дёрнулся, пытаясь встать, забился, но мы прижали его к земле, не давая подняться. Я вытащил кляп изо рта, и немец жадно глотнул воздух, закашлялся.

— Спроси, как его зовут, — сказал я ротмистру.

Тот перевёл. Немец, запинаясь и глотая окончания, ответил:

— Ганс… Ганс Шульц. Ефрейтор. Пожалуйста, не стреляйте…

— Спроси, откуда он, какая часть, сколько их, когда пойдут в наступление, — продолжил я, не обращая внимания на мольбы.

Ротмистр задал вопрос по-немецки, жёстко и отрывисто, как команду. Немец замялся, забегал глазами, но когда ствол автомата упёрся ему в лоб, затараторил, захлёбываясь словами:

— 11-я танковая дивизия. Наступление назначено на утро.

— Сколько танков? Сколько пехоты? Артиллерия? — спросил я.

Ротмистр перевёл. Ганс, облизывая пересохшие, потрескавшиеся губы, ответил:

— Не знаю, много. Пятьдесят, может больше. Пехоты — тысячи четыре. Пушек несколько батарей.

Я переглянулся с ротмистром. Полста танков — это был не просто удар, это было цунами. На такое количество мы никак не рассчитывали. Двадцать, ну двадцать пять — то что насчитала разведка, то что я видел сам. Но пятьдесят? А пехота? Откуда? Сердце пропустило удар, но я заставил себя сохранить спокойное лицо.

— Спроси, откуда столько? — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Ротмистр задал вопрос. Немец облизнул губы, сглотнул.

— Подкрепление подошло. Не только наши. Там, в резерве, ещё стоят… не немцы. Англичане, кажется, и русские… какие-то дикие, из местных, что против вас воюют. Их много, почти тысяча, но у них только лёгкое оружие, машины, танков нет.

— Русские? Кто такие? — спросил я.

Ротмистр перевёл. Ганс пожал плечами, насколько это было возможно со связанными руками.

— Не знаю. Они в гражданском, не в форме. Одеты кто во что горазд, но говорят по-русски. И злые, как черти. Им, кажется, обещали, что после победы они получат всё, что захотят.

Я выругался сквозь зубы. Значит, городские всё же выбрали из двух зол меньшее. Или им просто посулили больше, чем могли дать мы. Англичане тоже подсуетились, видимо, решили, что настал их час. Всё становилось сложнее и запутаннее, чем я думал изначально.

Все молчали, переваривая информацию. Дед почесал затылок, сплюнул в лужу.

— Полсотни танков, — сказал я, глядя на ротмистра. — А ведь там еще и самоходки, броневики, артиллерия. Это уже армия. Настоящая, регулярная армия.

Ротмистр кивнул, лицо его было мрачным, как никогда. Тени залегли под глазами, губы сжались в тонкую линию.

— Одним танком, даже таким как «Ударник», сражение не выиграть. Мы можем наделать шороху, можем сжечь десяток машин, но они задавят нас числом. А после того, как мы исчезнем, снова пойдут на станицу. И на этот раз их никто не остановит.

Я смотрел на немца, который жался под деревом, вжимаясь в корни, и мысли крутились в голове с бешеной скоростью. Почему их так много? Откуда они взялись? Ведь ещё недавно, по данным разведки, их было втрое меньше. Как они умудрились перебросить столько сил незаметно?

— Спроси его ещё кое о чём, — сказал я ротмистру, чувствуя, что в голову пришла неожиданная мысль.

Тот вопросительно поднял бровь.

— Спроси, знает ли он про полковника люфтваффе Эрнста фон Штауффенберга.

Ротмистр перевёл вопрос. Ганс удивлённо моргнул, видимо, не ожидая такого вопроса от «русских варваров». Потом заговорил. Ротмистр слушал, кивал, лицо его оставалось бесстрастным.

— Он знает, что такой есть. Командует авиацией, кажется. Говорят, важная птица. Но в последнее время ничего про него не слышал. Солдаты о нём не говорят, он редко появляется.

Я мысленно отметил: если немец ничего не слышал о его смерти или опале, значит, полковник всё ещё жив. И, может быть, сдержит своё слово.

— Станицу бомбили? — спросил я, возвращаясь к насущному.

Ротмистр перевёл. Ганс покачал головой, что-то быстро заговорил.

— Нет, — перевёл ротмистр. — Только артиллерия работала. Авиацию берегут. Говорят, бомбардировка будет вместе с началом штурма, на рассвете.