Я не стал отказываться.

Майор ждал. Когда я вернул стакан, он поставил его на стол, сел напротив и заговорил. Спокойно, без эмоций, будто обсуждал погоду.

— Войска пойдут в атаку на рассвете, — сказал он. — В этот раз штурм будет успешным. Мы подтянули резервы, артиллерию, свежие танки. Ваша деревня не выстоит.

Я молчал, глядя ему в глаза.

— У тебя есть последний шанс, — продолжил он. — Ты рассказываешь как стать бессмертным и демонстрируешь на примере. В обмен — мы уходим, оставляем вас в покое.

Он выдержал паузу, давая мне время осмыслить.

— Если ты откажешься, — голос его стал жёстче, — прямо сейчас мы поедем на наблюдательный пункт. Оттуда открывается отличный вид на станицу. Ты будешь смотреть, как её стирают с лица земли. Снаряд за снарядом. Дом за домом. Человек за человеком. И не сможешь ничего сделать.

Я смотрел на него и молчал. В голове было пусто. Не от страха — от усталости. Слишком много всего произошло за последние дни. Слишком много смертей, боли, надежд и разочарований. Слова майора просто скользили по поверхности, не проникая внутрь.

— Я жду, — сказал он.

Я покачал головой. Чуть-чуть, едва заметно.

Майор вздохнул. Не зло, не раздражённо — скорее с сожалением. Как человек, который предлагает сделку и понимает, что она не состоится.

— Жаль, — сказал он. — Ты мог бы спасти многих.

Он поднялся, подошёл к выходу из палатки, откинул полог, крикнул что-то по своему в темноту.

Солдаты появились мгновенно, будто стояли всё это время за стенкой. Майор кивнул в мою сторону.

Меня подхватили, потащили. Я не сопротивлялся. Фургон. Знакомый холодный пол, лязг засова, темнота. Я лёг, привалившись к стенке, и закрыл глаза.

Минут через десять фургон тронулся. Я лежал, считая толчки и ухабы, и ни о чем не думал.

В этот раз ехали долго. Фургон трясло на ухабах, подбрасывало, и я перекатывался с боку на бок, как мешок с картошкой. Сбился со счёта времени, но, судя по тому, как затекла спина, прошло не меньше часа. Может, больше.

Наконец машина остановилась. Двигатель заглох, и в наступившей тишине я услышал далёкий, смутно знакомый гул. Танки?

Дверь фургона распахнулась. Света было мало — предрассветные сумерки, серые, размытые. Меня выволокли наружу, поставили на ноги, но ноги не держали, пришлось поддерживать.

Я огляделся.

Холм. Крутой склон, поросший редким кустарником. Внизу, в лощине, угадывалось движение — техника, люди, огоньки. Всё было затянуто предрассветной дымкой, но я вдруг понял, где нахожусь. Сопка в паре километров от станицы, с которой открывался отличный обзор на всю округу.

Вокруг, насколько хватало глаз, стояли войска. Много. Танки — вытянувшиеся вдоль подножия цепью. Самоходки чуть поодаль. Грузовики с солдатами, полевые кухни, цистерны с горючим. Артиллерийские батареи — я насчитал не меньше десятка орудий, развёрнутых в сторону станицы. Вся эта махина замерла в ожидании, готовая в любой момент обрушить на моих людей огонь и сталь.

Меня повели наверх, к самой вершине холма. Там, вкопанный прямо в склон, стоял добротный бревенчатый сруб. Полуземлянка, но не простая — с плоской крышей, замаскированной дёрном, с бойницами, в которых поблёскивали стёкла приборов наблюдения. Настоящий командный пункт.

Внутри было людно. У стен стояли радисты с наушниками, за столами склонились офицеры с картами. Кто-то отдавал приказы, кто-то принимал доклады. В углах громоздились ящики с аппаратурой.

В центре, у большой стереотрубы, стоял генерал. Тот же, с холодными глазами и тяжёлой челюстью. Он даже не обернулся, когда меня ввели, — продолжал смотреть в окуляры, изучая станицу в предрассветной мгле.

Майора не было. Видимо, остался в лагере. Или где-то ещё. Зато здесь было полно других — офицеров связи, артиллеристов, пехотных командиров. Все они смотрели на меня с любопытством, но никто не задавал вопросов.

Генерал сказал что-то, не оборачиваясь, и ткнул пальцем в сторону, к стене.

Меня прислонили к бревенчатому срубу, рядом с ящиком из-под снарядов. Я стоял, опираясь плечом о холодное дерево, и смотрел туда же, куда и генерал. Сквозь бойницу, сквозь предрассветную дымку, виднелась станица.

Рассвет приближался. Небо на востоке светлело, наливалось багрянцем. Скоро, совсем скоро, здесь начнётся ад. И я ничего не мог сделать, чтобы его остановить.

Генерал оторвался от стереотрубы, повернулся ко мне. В его глазах не было ни злости, ни торжества — только холодная, спокойная уверенность хищника, который знает, что добыча никуда не денется.

— Смотри, — сказал он по-русски, с тем же тяжёлым акцентом, но вполне понятно. — Смотри и запоминай. Это твоя дервня. Твои люди. Ты мог их спасти. Ты выбрал иначе.

Он махнул рукой одному из офицеров. Тот поднёс к губам рацию, и что-то сказал по-немецки.

Прозвучало несколько залпов одной батареи. Я слышал, как снаряды уходят в сторону станицы, как где-то там, в предрассветной мгле, раздаются глухие разрывы. Генерал снова что-то сказал по-немецки, и пушки замолчали. Тишина повисла над холмом, только ветер шелестел в траве да где-то далеко лаяли собаки.

Генерал подошёл к столу, заваленному картами, солдаты подтолкнули меня вперёд, и я оказался перед столом, уставившись на разложенный план.

Это был план станицы. Подробный, до мельчайших деталей. Каждый дом, каждая улица, каждый перекрёсток. Я узнавал родные места: церковь, школу, клуб, кирпичный завод, длинное здание сельсовета. Укрепления были обозначены красным — окопы, блиндажи, огневые точки. Всё было вычерчено с фотографической точностью, видимо, переснято с аэрофотосъёмки. Они знали о нас всё.

Генерал взял указку, длинную деревянную палку с металлическим наконечником, и ткнул ею в схематично обозначенную школу. Аккуратное здание с двумя пристройками.

— Я знаю, что там у вас люди, — сказал он, глядя мне в глаза. — Много людей. В подвалах. Вы прячете там раненых, детей, женщин. Первый залп был пристрелочный, мы ловили дистанцию. Сейчас мы продолжим, и от этого здания останутся только воспоминания. Ты готов?

Я смотрел на карту, на школу, на холодные глаза генерала. Молчал.

Генерал выдержал паузу, ожидая ответа. Не дождался. Коротко кивнул, повернулся к офицеру с рацией и что-то сказал по-немецки.

Снова рявкнули пушки. На этот раз стреляли долго. Две батареи, может, больше, сделали по нескольку залпов. Я считал разрывы, но сбился после десятого. Грохот стоял такой, что закладывало уши.

В стороне станицы, в предрассветном сумраке, расцветали оранжевые вспышки, вздымались фонтаны земли и дыма. Взрывы ложились плотно, накрывая квадрат за квадратом.

Когда пушки замолчали, в наступившей тишине было слышно только мое тяжелое дыхание. Генерал подошёл ко мне, встал рядом, тоже глядя на дым, поднимающийся над станицей.

— Это только начало, — сказал он спокойно. — У нас ещё много снарядов. И много целей. Ты будешь смотреть, пока не заговоришь. Или пока от станицы не останется ровное место.

Я смотрел на дым и молчал.

Генерал заговорил снова. Голос его звучал ровно, буднично, как будто он обсуждал меню в ресторане.

— Мы поменяли свои изначальные планы, — сказал он. — Сначала мы хотели захватить как можно больше пленных. Особенно женщин. Ваши женщины, — он усмехнулся, — хороший материал для воспитания нового поколения. Но теперь мы не будем этим заниматься. Мы разнесём всё в клочья, сравняем с землёй и пойдём дальше. К морю. Там тоже много цивилизованных женщин, и их мужчины, надеюсь, будут более сговорчивы. Ты понимаешь?

Я молчал. Смотрел на дым, на всполохи огня в станице, на чёрные столбы, поднимающиеся к светлеющему небу. Понимал. Всё понимал.

Генерал выдержал паузу, потом продолжил:

— Скажи, как ты стал тем, чем ты стал. Объясни, как это работает. И всё прекратится. Мы уйдём. Слово офицера.

Я повернул голову, посмотрел на него. Слово офицера. Генерала армии, которая пришла убивать, жечь, насиловать. Его слово ничего не стоило. Но вопрос, который крутился в голове с того момента, как я увидел эту армаду, вдруг вырвался наружу.