— Он умрёт, — сказал я. — Вы понимаете? Он просто умрёт.

Майор посмотрел на меня. Спокойно, даже с каким-то сожалением.

— Разумеется, — ответил он.

Он достал пистолет. Взвёл курок. Подошёл к фон Штауффенбергу вплотную.

Полковник, видимо, понял, что происходит. Он поднял голову, разлепил разбитые губы, что-то попытался сказать. Но майор уже приставил ствол к его виску.

Выстрел был коротким, сухим, негромким. Фон Штауффенберг дёрнулся и рухнул на землю, как мешок с картошкой. Из раны хлынула кровь, смешиваясь с пылью.

Я смотрел на это и не чувствовал ничего. Ни злости, ни жалости, ни страха. Только усталость. Бесконечная, всепоглощающая усталость.

— Ну что, — спросил я, глядя на майора. — Сработало?

Майор посмотрел на меня, потом повернулся и махнул рукой кому-то за моей спиной. Сзади снова послышались шаги — тяжёлые, шаркающие. Те же два солдата, что таскали фон Штауффенберга, вели нового человека.

Мужчина, лет пятидесяти, в грязной, изорванной гражданской одежде. Лицо осунувшееся, глаза запавшие, на лбу запёкшаяся кровь. Он шёл, спотыкаясь, почти не глядя по сторонам. Пленный.

Я смотрел на него и чувствовал странное, смутное узнавание. Где-то я его видел. В станице? В Городе? Память цеплялась за обрывки, но не могла сложить картинку.

Майор подошёл к нему, оглядел с ног до головы с брезгливым выражением лица. Штатские, те двое, уже подошли со шприцем. В нём ещё оставалась моя кровь — не вся ушла в фон Штауффенберга.

— Держите, — коротко бросил очкарик.

Они вкололи остатки крови этому человеку. Тот даже не сопротивлялся — только вздрогнул, когда игла вошла в вену.

Майор не стал ждать. Выстрел. Короткий, сухой, такой же, как в прошлый раз. Мужчина рухнул на землю рядом с фон Штауффенбергом. Два тела в пыли, две лужи крови, смешивающиеся в одну.

Я смотрел и молчал. Слов не было. Желания говорить — тоже.

Майор повернулся ко мне. Подошёл, остановился в двух шагах.

— У нас около сотни пленных, — сказал он спокойно, будто о погоде говорил. — Ничего ценного, всякий сброд. Я могу их всех перестрелять. Одного за другим. Как думаешь, кто-нибудь из них оживёт?

Я молчал.

Майор подождал. Потом усмехнулся, покачал головой и отошёл к столу. Взял сигареты, зажигалку, прикурил. Генерал всё это время сидел как истукан, только зыркал своими холодными глазами то на меня, то на майора, то на трупы. Ему, видимо, было интересно, чем кончится этот спектакль.

Майор затянулся, выпустил дым в вечернее небо. Потом снова посмотрел на меня.

— Как ты оказался у нас в тылу? — спросил он. — Как твой танк появился из ниоткуда? И не один раз, а несколько? В разных местах?

Я продолжал молчать.

Он подошёл ближе. Присел на корточки рядом со мной, взял меня за подбородок, повернул лицо к себе. В глазах его не было злобы — только холодное, изучающее любопытство. Потом он взял сигарету, которую только что прикурил, и медленно, с удовольствием, затушил её о моё плечо.

Шипение, запах палёной кожи. Боль была — острая, режущая. Но я даже не дёрнулся, рефлексы отключились сами собой.

Майор выпрямился. В его взгляде мелькнуло что-то похожее на уважение. Или, может, разочарование.

— Танк твой, — продолжил он, расхаживая передо мной. — Как он появлялся? Сначала здесь, потом там. Без следов, без подготовки. Просто из воздуха. Как такое возможно?

Я молчал.

Он махнул рукой. Солдаты снова ушли и через минуту привели ещё двоих. Парень и девушка. Совсем молодые, лет по двадцать. Грязные, измученные, в рваной одежде. Они шли, поддерживая друг друга, и смотрели на меня с надеждой и ужасом.

Майор не стал медлить. Достал пистолет. Выстрел в парня. Тот упал, даже не вскрикнув. Девушка закричала, рванулась к нему, но солдаты её держали. Майор перевёл ствол на неё. Выстрел. Она осела на землю рядом с парнем.

— Тебе их не жалко? — спросил он, пряча пистолет.

Я отвернулся. Не от ужаса — от брезгливости. Не хотел смотреть на этого человека. Не хотел, чтобы он видел моё лицо.

Майор снова подошёл ко мне, наклонился, заглянул в глаза.

— Молчишь, — сказал он. — Это хорошо. Значит, есть что скрывать. Мы всё равно узнаем. Рано или поздно. Вопрос только в том, сколько ещё людей должно умереть, прежде чем ты заговоришь.

Он выпрямился и махнул рукой солдатам.

— Уведите. Мы продолжим утром, когда у нас будет ещё кое-что.

Меня подхватили, потащили обратно в фургон, и дверь с лязгом захлопнулась. Я лежал на холодном полу, прислушиваясь к удаляющимся шагам и голосам.

Хотелось пить. Во рту пересохло так, что язык, казалось, прилип к нёбу. Я закрыл глаза. Если не думать о жажде, если заснуть, организм сам как-то справится. Или нет — но хотя бы мучения прекратятся на время.

Мозг мой видимо считал так же, уснул я мгновенно. Словно кто-то щёлкнул рубильником — и сознание выключилось.

Я стоял на башне. На же той что и в прошлом сне.

Внизу, насколько хватало глаз, простиралось поле боя. И оно изменилось с последнего раза. Подбитой техники прибавилось — намного. Сожженные танки стояли теперь прямо среди окопов, некоторые даже переехали через передовые линии и застыли в нескольких метрах от брустверов. Один T-IV, с сорванной башней, намертво врос в землю прямо перед пулемётным гнездом — видимо, его подбили в момент атаки. Рядом еще дымился бронетранспортёр, от которого остался только чёрный, оплавленный остов.

Дальше, ближе к домам, я увидел ещё несколько машин. Они прорвались через три линии обороны и застыли возле первых построек. Один «Тигр» стоял, уткнувшись стволом в стену сарая, — его подожгли уже на подступах. Рядом с ним валялись обломки противотанковых ежей, смятых гусеницами.

Я видел что станица и её периметр пострадали очень серьёзно. Артиллерия поработала на славу. Воронки от снарядов зияли повсюду — между окопами, на улицах, прямо во дворах. Несколько домов были разрушены полностью — от них остались только груды битого кирпича да торчащие печные трубы. Другие стояли с пробитыми крышами, выбитыми окнами, чёрными провалами пробоин в стенах.

Блиндажи, почти все на этом участке, теперь были разворочены прямыми попаданиями. Один из дотов, бетонный, с амбразурами, развалило так, что от него осталась только половина. На том что было когда-то позициями противотанковых пушек, виднелось что-то похожее на разбитые орудия.

Я смотрел и чувствовал, как внутри всё сжимается. Сколько людей погибло здесь, в этих окопах? Сколько жизней унесла эта бойня?

Но главное — нигде немцы не прорвались. Периметр держался. Люди двигались по траншеям, таскали ящики, восстанавливали укрепления. Шанс ещё был. Немцы не добились успеха, потеряли кучу техники и людей. Но следующий штурм может стать последним. Слишком много разрушений, слишком много убитых, слишком много разбитых орудий. Если они пойдут снова — с теми силами, что у них ещё остались, — станица может не выстоять.

Я стоял на башне, и думал: как помочь? Что я могу сделать? Чем могу быть полезен своим?

И вдруг почувствовал — выход есть. Он где-то рядом. Нужно только понять, где, и тогда…

Пинок в бок вышвырнул меня из сна.

Я открыл глаза. Надо мной стоял солдат, уже знакомый, и жестами показывал, чтобы я выходил. Дверь фургона была распахнута, и в проёме виднелось ночное небо, усыпанное звёздами. Луна светила ярко, заливая всё вокруг серебристым светом.

Меня вытащили, потащили. Ноги заплетались, но я старался идти сам. Шли недолго — снова к той же палатке под ивой.

Внутри горела лампа. Жёлтый свет выхватывал из темноты стол, стулья, знакомую фигуру.

Генерала не было. За столом сидел только майор. Он что-то писал, склонившись над бумагами, и даже не поднял головы, когда меня втащили и бросили на землю.

Он что-то сказал по-немецки, солдаты козырнули и исчезли.

Закончив писать, майор отложил ручку, поднял глаза и посмотрел на меня. Долго, изучающе, будто видел впервые. Потом встал, подошёл к столу, налил из фляги в чистый стакан воды и протянул мне.