Если группировка немцев так выросла, — думал я, — не факт, что полковник сдержит слово. Он вполне может понадеяться на успешный штурм и забыть о наших договорённостях. А даже если самолётов не будет вовсе, против такой силищи станичникам не выстоять. Это просто математика.

Я снова посмотрел на немца. Тот так и жался под деревом, стараясь не привлекать внимания, но каждое наше движение заставляло его вздрагивать.

— Спроси его, сколько у них снарядов для артиллерии?

— Говорит, точных цифр не знает, — перевёл ротмистр. — Но знает, что их очень экономят. Приказано не тратить зря, бить только по целям, которые подтверждены наблюдателями.

Я кивнул, отпуская немца взглядом. Значит, не всё у них так гладко, как кажется на первый взгляд. Снабжение хромает, боеприпасы экономят. Может, это наш шанс? Тонкая ниточка, за которую можно потянуть.

А может, я просто хочу в это верить, чтобы не сойти с ума от безысходности. Слишком много сил в этот раз нам противостоит. Целая армия, настоящая, обученная, умеющая воевать по-настоящему. Это не городские банды с их пьяной удалью. Немцы умеют воевать, у них дисциплина, порядок.

Что можно сделать? Вот по факту? Выехать на танке? «Ударник» — машина серьёзная, спору нет. Но против такой армады — капля в море. Даже если мы будем стрелять без промаха, даже если каждый снаряд найдёт цель, мы сможем уничтожить от силы два десятка. А остальные просто раздавят нас массой, окружат, расстреляют с флангов.

«Стингеры»? У нас есть ракеты, семь штук. Семь целей, если повезёт попасть. А если не повезёт? Слишком много «если».

Я смотрел на свои руки. Грязные, в ссадинах, сбитые костяшки. Мы столько всего пережили. Столько всего пройдено, столько смертей позади… И ради чего? Чтобы в конце увидеть эту армаду и понять, что мы бессильны?

Все молчали. Тишина давила на уши, только немец испуганно ерзал, да где-то вдалеке булькала жижа.

— Есть одна мысль, — заговорил ротмистр, и голос его прозвучал неожиданно громко в этой тишине.

— Какая? — спросил я, поднимая голову.

— Те два танка, что мы оставили тогда. Если найти для них топливо и экипажи, можно перегнать их сюда. Три машины — это уже сила.

— А где взять топливо? И главное — экипажи?

— Ну, — ротмистр пожал плечами, и этот жест в его исполнении выглядел почти комично, — экипажи можно поискать. Мы, когда бродили там, видели следы свежие. Может, повезёт?

Предложение было так себе, шаткое, как болотная кочка, но ничего другого всё равно не оставалось. Тем более сейчас здесь стемнеет, и всё, что нам останется — ждать, когда «включат» свет.

— Пойдёте вдвоём? — спросил я, кивая на молодого.

Ротмистр покачал головой.

— Нет. Схожу один. Если не приду, у тебя хоть наводчик останется.

Дед, до этого молча куривший в стороне и смотревший куда-то в серую мглу, подал голос:

— Это правильно. Только давай побыстрее, ночь наступит — и всё, до утра никуда не денешься. Слепые мы тут все становимся.

Я посмотрел на часы, дед был прав.

— А этого куда? — спросил я, кивая на немца.

Тот, осознав, что речь зашла о нём, сжался в комок, пытаясь стать как можно меньше.

— Грохнуть, — коротко сказал ротмистр, и в этом слове не было ни злости, ни жестокости.

— Тогда не здесь, — быстро сказал я, поднимая руку.

Ротмистр понимающе кивнул. Местные правила он уже усвоил.

— Возьму его с собой, — решил он. — Там пристрелю.

Я посмотрел на немца. Тот, кажется, понял, что речь идёт о его жизни, и мелко задрожал. Глаза его, и без того испуганные, стали совсем безумными, на лбу выступила испарина.

— Пошли, — сказал я, поднимаясь и разминая затёкшие ноги. — Надо успеть до темноты.

Мы впятером — я, ротмистр, молодой, дед и упирающийся, мычащий немец — загрузились в УАЗ. Немца засунули на заднее сиденье между молодым и дедом. Он не дёргался — только смотрел в пол, уставившись в одну точку, и трясся мелкой дрожью.

Дорога заняла минут десять, показавшихся вечностью. Я остановил машину у автобуса, заглушил мотор. Ротмистр вышел, направился к куче трофеев, где мы держали снаряжение. Я подошёл следом, чувствуя, как гудит спина.

— Вот, — сказал я, протягивая ему упаковку радиопротекторов. — Таблетки от радиации. Если найдёшь кого, наверняка понадобится.

Ротмистр взял блистер, повертел в руках, будто оценивая вес, сунул в глубокий карман разгрузки, поправил автомат на плече. Потом подошёл к немцу, грубо дёрнул его за воротник, вытащил из машины и поставил на ноги. Тот стоял, пошатываясь, глядя на нас с ужасом, который уже перешёл в какое-то отупение.

— Всё, — сказал ротмистр, окидывая нас взглядом. — Я пошёл. Если к рассвету меня не будет, значит, не судьба. Не ждите.

Мы подошли к прибору. Я подключил его к генератору, завёл мотор, выбрал частоту мира ротмистра, нажал «Set».

Прибор загудел, перестраиваясь, и через несколько секунд метрах в пяти от нас задрожал воздух. Портал открылся.

— Давай, — сказал я, протягивая руку. — Удачи тебе.

Ротмистр ответил на рукопожатие, потом дёрнул немца за ворот, подталкивая к мареву. Тот упирался, мычал, но ротмистр был сильнее. Они шагнули в портал — и исчезли, как будто их и не было.

И в ту же секунду погас свет.

Тьма наступила мгновенно — густая, плотная, осязаемая, как вата. Я стоял, ничего не видя, и слушал гул генератора. Молодой рядом шумно выдохнул, видимо, тоже пытаясь привыкнуть к этой черноте.

— Ну и темень, — сказал он, и голос его прозвучал глухо, придавленно.

— Привыкнешь, — ответил я, хотя знал что привыкнуть к этому невозможно. — Иди в автобус, там спальник есть. Завтра тяжёлый день.

— А ты?

— Я тут посижу. Вдруг он ночью вернётся.

Молодой помялся, но спорить не стал. Я слышал, как он на ощупь, спотыкаясь, пробирается к РАФу, как открывается и с лязгом закрывается дверь.

— Дед? — позвал я в пустоту.

Никто не ответил. Дед куда-то исчез в темноте — наверное, к своим дикарям, в стойбище.

Я сел прямо на какой-то ящик, прислонившись спиной к УАЗу. В кромешной тьме болотного мира не было видно ни зги. Только гул генератора, шорохи где-то в кучах хлама и привычное уже, убаюкивающее бульканье жижи.

Глядя в темноту, которая давила на глаза, я думал о приборе. О том, что он может дать станице, да и всей Степи. Ведь это не просто открывашка порталов, — это ключ к бесконечным ресурсам, к целым мирам, которые можно использовать.

Я вспомнил забитые боеприпасами блиндажи Клауса. У него наверняка были постоянные поставки из других миров. Я сам видел, как в Городе появлялись лекарства, которых нигде больше не было. Видел видео с переходом через портал во вполне благополучный мир, где есть электричество, вода, еда, где люди живут обычной жизнью. Это всё реально. Нужно только найти нужную частоту, настроиться, и можно получить доступ к чему угодно. К оружию, к еде, к медикаментам, к новым людям, готовым помочь.

Вот только важен ли будет прибор, этот бесценный ключ, когда от станицы останется только пепелище, когда все, кого я знал и любил, превратятся в обгоревшие трупы?

Я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Станичники не сдадутся — это точно. Но против десятков танков, пушек, тысяч пехоты, поддержанной англичанами и озлобленными городскими бандами… У них нет шансов. Это будет не драка, это будет бойня.

Даже если ротмистр приведёт ещё пару машин — в одной почти нет снарядов, мы выгрузили всё в «Ударник». Да, мы сможем наделать шороху, посеять панику, может, даже вынудить их отступить. Но это всё временно. Немцы придут в себя, перегруппируются, разделаются с нами, как с назойливыми мухами, и снова пойдут на станицу, чтобы стереть её в пыль. Окончательно и бесповоротно.

Я сидел в темноте и пытался найти хоть какой-то выход. Перебирал варианты, как чётки, но все они упирались в тупик. Атаковать ночью? У нас есть ПНВ, это плюс. Но даже ночью нас засекут по вспышкам выстрелов, по звуку. Ударить по штабу? Но где он, этот штаб, и кто гарантирует, что после его уничтожения они не продолжат атаку по заранее утверждённому плану?